Заключение

Цанка спал. Во сне мучился, шел в атаку, воевал. Неожиданно
прямо перед лицом появилось огромное дуло пушки. Раздался
оглушительный взрыв. Спящего старика кинуло к стене, он
проснулся - не мог понять где он, и что происходит, только
слышал звон разбившихся стекол, и почувствовал едкий запах
саманной пыли и гари. Следом раздалось еще много взрывов. Все
содрогалось, тряслось. Наконец Арачаев понял, что он в родном
доме, в родном селе, и что идет очередной артобстрел.

В разбитое окно хлынул ледяной вихрь, занося с собой облако
снега. Несколько колючих снежинок легли на изможденное лицо
старика, остудили его сонную прыть, отрезвили, вернули в
ущербную до крайности реальность.

Еще один оглушительный взрыв прогремел во дворе. Оконный проем
залился ярким заревом. Цанка, тяжело сопя, кряхтя, встал. В
мерцающих потемках искал очки, долго не мог надеть резиновый
жгут, укрепляющий их на затылке. Потом мучился, открывая
наружную дверь.

Дом от взрыва перекосился - все заклинило. С трудом Цанка
вырвался во двор. В лицо ударила ночная свежесть и яркий,
согревающий свет. Горели сарай, навес, стог сена. Огонь весело
играл рыжими языками, с ненасытностью пожирал иссохшие,
исковерканные ракетой хозяйственные строения. Еще гремели
взрывы, со стоном содрогалась земля, и вдруг, внезапно, все
замерло. Стало тихо, мирно, спокойно. Только жалобно
потрескивали в огне толстые леса строений.

Без взрывов, без шума, в ночном, одичалом селе стало
невыносимо тяжело. Одиночество, в заброшенном поселении - было
несносно.

Цанка вспомнил состоявшиеся накануне телефонные разговоры,
подумал о внуке и ему стало больно, в груди острыми когтями
обхватило гортань. "Нет, он не сделает этого, - подумал
старик, - он не на столько глуп, чтобы в столь бесчеловечную
войну возвращаться домой. Нет, это просто ошибка". Арачаев
гнал от себя страшные мысли, хотел думать о другом, о прошлом,
о роднике, о войне, но неотвратимые, гнетущие мысли неотступно
преследовали его. Он не находил себе места, ему было крайне
тяжело и больно.

В доме он хотел разжечь печь, но в комнате гулял сквозняк, под
разбитыми окнами, на деревянном полу образовались небольшие
бугорки снега. Внутреннее беспокойство и страх тревожили его,
не давали ни минуты покоя. А родной дом стал покосившимся,
неуютным, холодным. Старику было мучительно и в своем доме,
и в родном селе. Вдруг он вспомнил о кладбище, и ему почему-то
показалось, что там, среди могильных памятников ему будет
легче и спокойнее. Он с манящей надеждой выскочил из дома и
направился в густых потемках в сторону кладбища - газавата.
У пересохшего русла родника не остановился, шел дальше, от
этих отвергнутых мест, искал себе покоя и забвения. Прямо в
грудь ему дул пронизывающий до костей, порывистый ветер, в
лицо впивались острые, холодные снежинки. Метель напоследок
разгулялась: свистела отчаянно в ущелье; бесцеремонно качала
могучие кроны деревьев; иногда замирала на мгновение, и когда
казалось, что все прошло, вновь в бешенной коловерти
будоражила мир. Было холодно.

Последний подъем перед кладбищем был наиболее тяжелым. На
четвереньках Цанка полз вверх. Тропинки не видел, шел наугад.
Сухой, ледяной снег тонким, игривым слоем покрыл замерзший с
вечера грунт. Все было скользким, чужим, недоступным,
безжизненным. Однако старик все полз и полз, упрямо лез вверх,
как-будто там его ждало земное благоденствие.

На рассвете метель улеглась, все кругом покрылось снежной
белезной. Однако ясности не было: тяжелые, черные тучи низко
легли на землю, подавили своей мощью горную долину.

Наконец Цанка добрался до кладбища. С сожалением понял, что
желанного спокойствия не обрел. Только еще одна горькая мысль
пришла в голову: "На этом, родном кладбище, из огромного рода
Арачаевых похоронено только несколько человек: жена дяди, его
первая жена и два сына. А остальные родственники погибли в
чужбине, в неволе, в войне... А мне видимо хотя бы в этом
повезло. Я умру здесь, и наверняка меня похоронят здесь". Эта
мысль заманила его, даже прельстила. Радужная перспектива
возбудила, зажгла в нем старческий энтузиазм. Почему-то Цанка
решил, что он должен вырыть для себя могилу.

С наслаждением долго выбирал он место для своего погребения.
Это занятие оказалось настолько занимательным и азартным, что
он не заметил, как тяжелые тучи расползлись и над головой
раскрылось высокое, синее, чистое небо. Только редкие,
потрепанные облака, на большой скорости пролетали вдалеке по
горному небосклону. Мир стал ярким, свежим, блестящим... Цанка
с удовольствием стал копать. Правда сил было маловато. Все
делалось медленно, тяжело, но все равно яма росла.

От работы его оторвал нарастающий гул. Цанка протер вспотевшие
очки, огляделся. Над Дуц-Хоте летали вертолеты, в село с двух
сторон въезжали многочисленные, черные вереницы бронетехники.
Еще долго смотрел Арачаев по округе, и вдруг увидел, как на
белоснежном склоне горы, там, где был вход в пещеру появилась
человеческая фигура. "Это знает только местный, - пронеслась
нервная дрожь по телу старика, - Неужели внук? Нет... А может
боевики? Да. Скорее всего". В это время человек по снежной
тропе стал спускаться, споткнулся, и полетел кубарем вниз к
пересохшему истоку родника. Из-за склона горы, остальное
действие Цанка видеть не мог. Однако сердце тревожно екнуло,
вновь защемило грудь. "Нет, нет, местный бы так не упал" -
успокаивал себя Арачаев.

В это время один из вертолетов завис в районе родника, другой
закружился над кладбищем. И буквально через несколько минут
Цанка увидел как в его сторону, по покатому склону горы,
оставляя на почве глубокий черный след, двигался на большой
скорости бронетранспортер. На последнем, крутом подъеме машина
забуксовала, заартачилась, как старая кляча, много раз, вновь
и вновь пыталась преодолеть последний рубеж; рычала, коптила,
бросалась резко вверх и ползла в бессилии юзом вниз. От
выпускаемой мотором броневика гари склон горы почернел,
покрылся сажей, завоняло нефтью и жженной резиной. Изрядно
намучившись броневик заглох. Из него выскочили семь, до зубов
вооруженных вояк и бросились бегом к кладбищу. Окружили
Арачаева. Шесть автоматных дул и пистолет уперлись в одну
цель.

- Руки вверх! - командовал офицер, - Я кому говорю, поднять
руки. Брось лопату. Документы.

Старик подчинился приказу.

- Где документы? - вновь визжал старший.

Когда еще бежали военные по кладбищу Цанка обратил особое
внимание на этого высокого, стройного офицера. Что-то, на
удивление знакомое было в этой фигуре, в походке, даже в
манерах. В сознание старика этот офицер кого-то упорно ему
напоминал. Теперь, когда этот военный стоял прямо перед ним,
Арачаев еще внимательнее вгляделся в него, даже протер для
этого очки. Смугловатое, вытянутое, скуластое лицо, большой,
даже очень большой, с горбинкой нос, голубые, круглые,
блестящие глаза, сросшиеся брови, высокий лоб. "Так ведь это
мой брат Басик, или нет, даже дядя Косум" - с удивлением
подумал старик.

- Я спросил, где паспорт? - вновь грубо фыркнул командир. Еще
много он задавал едких вопросов, потом достал из большого
нагрудного кармана рацию.

- Первый, первый, я шестой... Первый, - другим голосом кричал
он в трубку.

- Слушаю, - фыркнул в ответ глухой бас.

- Я шестой...

- Кто такой? Откуда я помню кто из вас шестой, кто десятый.

- Товарищ полковник, - аж выпрямился офицер, - это капитан
Кухмистеров... Кух-мис-теров.

- Докладывай.

- На кладбище обнаружили старика, документов при себе не
имеет, говорит, что фамилия Арачаев...

- Как фамилия? - небрежно перебил бас в трубке.

- Арачаев. Как у нашего старлея, командира третьего взвода.
Арачаев.

- А что он там делает?

- Говорит, что себя могилу роет.

- Могилу они себе давно вырыли. Тащи его сюда. Отвези к дому
и пусть предъявит документы, хоть домовую книгу и выпытай -
где боевики?

- Есть товарищ полковник.

Сзади, меж ребер, старика больно ткнули дулом автомата.

- Пошли быстрее, - скомандовал охрипший голос сержанта. Все
побежали под склон. Арачаев не успевал, через несколько шагов
он запутался в хилых ногах, поскользнулся, упал лицом в снег.
Его грубо схватили под мышки, потащили волоком. Как мешок с
картошкой, закинули в бронетранспортер, на грязный, холодный,
металлический пол. Цанка сильно ударился, от режущей боли в
плечах застонал. Заревел двигатель, машина тронулась, на
ухабах она жестко прыгала, качалась, катала старика по полу
из стороны в сторону от одного ряда солдатских сапог к
другому.

Бронетранспортер на скорости несся вниз. В кабине стоял
спертый, удушливый запах, под потолком горели вяло две
обрамленные в металлические сетки лампочки. Цанка с трудом
открыл глаза, увидел прямо перед носом щеголиватые сапоги
капитана, и выше, его решительное, жесткое лицо. Старик еще
раз снизу внимательно вгляделся в лицо офицера и пытаясь
перекричать мотор, спросил:

- Ты Кухмистеров из Ленинграда?

- Из Питера я, - машинально фыркнул капитан, потом задумчиво,
как индюк, уставился сверху вниз на Арачаева, - Ты меня не
"тыкай" козел, бандитское отродье.

- А у тебя бабушка Эллеонора Витальевна? - не унимался старик.

- Что? - заорал офицер, и Цанка только теперь почувствовал
резкий запах спиртного, - Откуда ты знаешь? Вы посмотрите, -
теперь он обращался к сослуживцам, - Все знают, вся информация
у них есть. Ведь я говорю, что среди нас шпионы, предатели.
Они продают им все...

- А, Эллеонора Витальевна жива? - осиплым голосом, перебил
капитана валяющийся на полу старик.

- Да замолчи ты скотина, - с силой ткнул сапогом Кухмистеров
Арачаева, - Умерла она, умерла, - гаркнул он в лицо Цанка, -
Вы посмотрите? Всем интересуются. Вот бандиты... Сержант подай
бутылку... Нет, здесь трезвым быть нельзя. Кругом
предательство, одни враги. Вы представляете? Нам русским, у
себя в России - жизни нет, - он на ходу отвентил умело пробку
бутылки, прямо из горла отпил несколько глотков водки,
поморщился, не закусывал, - Этих тварей истреблять надо, как
тараканов, а кто недоволен, надо гнать из России. Тоже мне,
развели, понимаешь, гуманизм, демократия, человечность. Да мы
их всех на своем горбу вскормили, грабят они нас и всю Россию,
- он сделал еще несколько глотков, снова сморщился, - дай
закусить...

На окраине Дуц-Хоте бронетранспортер остановился. Цанка
вытащили, поставили на ноги.

- Где твой дом? - крикнул капитан, - Пошли.

Когда Цанка завели в собственный двор - он от ужаса обмер. К
старому, толстому ореху, растущему прямо посередине лужайки,
был привязан его внук, Ваха. Он весь был в грязи, одежда была
изодрана, на лбу и под глазом горели ссадины, а нижняя губа
раздвоилась, разошлась, обильно кровоточила. Пять-шесть
передних зубов не было.

- Ваха, Ваха, - истошно крикнул Цанка, бросился к нему.
Старика схватили, остановили. Он впился глазами во внука,
больше ничего не видел, не чувуствовал, только заметил, как
Ваха слабо поднял лицо и даже улыбнулся.

В это время молодой сержант докладывал обстановку
Кухмистерову, отдал ему загранпаспорт Вахи.

- Так это что - тоже Арачаев? - надменно возмутился капитан,
- Вот теперь все ясно. То-то я смотрю наш Арачаев все
морщится, рапорты об отставке пишет, - обращался он громким
голосом к окружающим военным.

После этого он важно подошел к привязанному, осторожно, боясь
испачкаться в крови, одним указательным пальчиком поддел нос
Вахи, и поднял избитое лицо.

- Ну что, бандюга, - усмехнулся он, - сколько наших ребят
погубил? А наш Артур Арачаев - случайно тебе не родственник?
А в Турции что делал? Скотина, - и он с силой два раза ударил
кулаками в грудь молодого Арачаева, Ваха еще больше согнулся,
застонал, а офицер сделал шаг назад и с размаху, ногой нанес
мощный удар в пах, потом как каратист подскочил и в прыжке
пнул сапогом в лицо. От резкого удара голова юноши заметалась
как футбольный мячик из стороны в сторону, брызги крови и слез
полетели веером по кругу, обдали обильными пятнами лицо и
китель капитана. Кухмистеров осмотрел свой мундир брезгливым
взглядом.

- Тьфу, ты скотина, замарал меня всего, - буркнул он,
выразительно заматерился, - сейчас ты языком все это вылезешь,
мразь чернозадая, - приблизился офицер вплотную к связанному
парню.

- Оставь его, оставь, не бей, - закричал Цанка, из последних
сил вырвался из рук солдат, подскочил сзади к капитану и
вцепился в его погоны, - Я прошу тебя памятью бабушки,
Эллеоноры Витальевны, не бей его, не калечь.

Капитан легким движением освободился из под хилых рук старика,
развернулся к нему лицом.

- Что ты сказал, старый козел? - надвинулся он орлом на Цанка,
- Что ты мелешь, старый черт?, - дышал он пьяным угаром в
изнеможденное, жалостливое, мокрое от слез, морщинистое лицо
старика.

- Не трожь его, не смей. Я прошу тебя, я умоляю, - на
последних словах голос старца задрожал, перешел на писклявый
хрип, он задергался, тихо зарыдал.

- Товарищ капитан, не трожьте их, это невозможно, - выступил
один из солдат.

- Пошел на..., - проматерился грубо командир, - Прочь, в
сторону салага.

Кухмистеров вновь обернулся к старику, презренно, тремя
пальчиками, схватил выдвинутый вперед, заостренный подбородок
Цанка.

- Ну что, старик, народил бандюг, а теперь жалеешь? - прошипел
он смрадным запахом в лицо Арачаева-старшего.

- Да, жалею, жалею, - плача вымолвил Цанка, - тебя не
благословенного Богом народил. Вот ты и свалился на мою шею.

- Ты что несешь, козел вшивый? - вскричал Кухмистеров и
неожиданно нанес короткий, хлесткий удар в челюсть Цанка.
Голова старика резко откинулась: папаха полетела в одну
сторону, вставные челюсти выскочили изо рта - полетели в
другую; очки залезли на лоб, но, удерживаемые резинкой,
остались. А само тело столбом рухнуло в снег.

- Н-н-не тр-р-ро-жь де-да,- с усилием прошепелявил привязанный
внук, еще что-то хотел сказать, однако темная, густая кровь
хлынула из его рта, и он весь изогнулся и вслед за этим стал
вырывать какую-то зеленоватую слизь.

Через минуту, когда приступ прошел, Ваха поднял свое
мертвецко-бледное лицо и неимоверной злобой сделал что-то
вроде плевка в сторону Кухмистерова. Говорить он больше не
мог.

- Ах ты скотина! Ты еще будешь плеваться!? - взбесился
капитан, сделал резкий разворот, яростно, как на тренировке,
крикнул и нанес выверенный, мощный удар сапогом прямо в висок
юноши.

Вновь голова Вахи, молнией, взметнулась в сторону, и сразу
упала на грудь: тело обмякло, поползло вниз, повисло на
прочных веревках. Левый глаз вывалился из орбит, закачался на
тоненьком сухожилии, а изо рта и носа замирающим потоком шла
кровь.

- Оставить, прекратить, я приказываю, - вбежал во двор
вспотевший, бледный офицер, он подбежал к безжизненно висящему
Вахе, - Это мой брат, он студент, он не бандит, - он
дотронулся до парня, испуганно отпрянул, и шепотом вымолвил,
- он мертв, - а следом развернулся, и с перекошенным в гневе
лицом крикнул, - сволочи, вы убили его!

- Ха-ха-ха, - натужно засмеялся Кухмистеров, - Вот ты и
раскололся, Арачаев Артур Геннадьевич, мразь чеченская. Вот
кто предавал нас, вот он шпион. Предатель.

- Это ты его убил, гадина? - сжались кулаки старшего
лейтенанта Арачаева, на его висках и шее вздулись синющие
вены, он весь дрожал.

- Да я, - встал в вызывающую позу капитан, - И тебя сейчас
угрохаю, прямо здесь, возле твоего братца.

- Ублюдок, - взревел Арачаев и бросился с кулаками на
капитана. Кухмистеров изловчился, умело отскочил в сторону и
ловко нанес встречный удар. Старший лейтенант полетел в снег,
быстро вскочил, и вновь с звериным криком бросился на
противника. Они сцепились, повалились наземь, пыхтели,
матерились, в беспорядке наносили отчаянные удары друг другу.
Никто их не трогал, все смотрели с неимоверным азартом,
восторгом и любопытством за дракой командиров подразделений.
Они долго катались в бою по грязному снегу. Больше не кричали
и не ругались, оба тяжело сопели, у обоих лица и кулаки были
в крови. Наконец Арачаев подмял под себя Кухмистерова, стал
размашисто колотить сверху. Капитан собрался из последних сил,
изловчился и сумел скинуть с себя соперника. Они разлетелись.
Потом одновременно тяжело встали на ноги, заняли
выжидательную, бойцовскую позицию. Обоих силы покинули,
осталась только смертельная ненависть, злость и обида. Долго
стояли друг против друга, не могли отдышаться, не смели
первыми ринуться в бой. Наконец Кухмистеров пришел в себя,
выпрямился, встал в боевую позу и вихрем кинулся вверх, хотел
нанести решающий, отработанный удар ногой. Однако соперник был
не связан как Ваха, Арачаев локтями защитился, отскочил в
сторону. Капитан промахнулся, плюхнулся наземь, хотел
вскочить, но поскользнулся, и тут он получил жестокий удар
сапогом в голову. Кухмистеров потерял ориентир, у него все
закружилось, но он все равно сумел встать на ноги. Однако
Арачаев больше не упускал инициативы и стал размашисто бить
капитана по лицу. Кухмистеров пытался машинально защищаться,
отступал, но все равно не сдержал свирепого натиска, пропустил
оглушительный удар в нос, потеряв равновесие, попятился назад,
споткнулся и упал в пепел сгоревшего накануне сарая. Уже лежа,
он дрожащими руками выхватил из кабуры пистолет, снял
автоматически предохранитель и, не целясь, выстрелил в
расплывчатый силуэт надвигающегося старшего лейтенанта. В
порыве борьбы Арачаев сделал тоже самое, только он стрелял в
ясно видимую цель. Без остановки выпустил в сослуживца, а
теперь смертельного врага, всю обойму. Следом прогремели две
короткие автоматные очереди, и изрешеченный Арачаев свалился
наземь. Он еще пару раз дернулся и замер.

Все застыли в оцепенении. Эта смертельная схватка привела всех
в ужас. Наступила тишина, и только пришедший в себя старик -
Арачаев, кряхтя, стоная, встал, сделал несколько нетвердых
шагов, очутился прямо в центре трех трупов. Он всех
внимательно оглядел, и вдруг нервно захохотал, потом вновь
стал серьезным

Мои внуки вернулись, - с блаженной улыбкой вымолвил он,
поправляя очки, - Я мечтал об этом, молился. Вот и сбылись мои
мечты, возвратились все к очагу родному. Здесь покой нашли...
В борьбе жили, в смерти нашли единение, - после этой фразы его
лицо стало серьезным, даже испуганным, - Видимо правда, что
из одного истока мы вышли, и, враждуя, к одному истоку придем.
Как бы и этот не высох, не пересох от взаимной ненависти.

В стороне кучкой стояли солдаты.

- Видимо старик совсем с ума сошел.

- Еще бы, Кухмистеров дал ему понюхать русского кулака под
занавес лет. А то расплодил бандюг по всему свету.

- Так неужели наш Арачаев шпионом был?

- Конечно был, ты не видел, назвал того братом.

- И все-таки Кухмистеров деспот был, а Арачаев как родной, зря
наши головы не подставлял.

- Не деспотом он был, а за очищение крови русской боролся.

- Да, затерлось всякой дряни к нам порядочно.

- Ты то, что болтаешь, сам то азиатчиной воняешь, а может ты
и вовсе жид?

- Что ты сказал ..., - послышался отвратительный мат.

Дело шло к очередной схватке, однако в это время в воротах
Арачаевского двора появился командир бригады - коренастый,
краснолицый полковник. Его сопровождала приличная свита из
офицеров и охранников.

- Что здесь происходит, вашу мать, - гаркнул он сходу. Никто
ему не ответил, только расступились, все встали в струнку,
кроме старика. Полковник осмотрелся, недовольно мотнул
головой, обернулся к свите.

- Нет, я так больше не могу, - он смачно сплюнул, выругался,
далее сказал более твердым, красивым голосом, - Я готовил себя
к защите Родины, а не к этим разборкам... Нет, все, завтра же
подаю в отставку.

Стоявший в стороне прапорщик толкнул в бок соседа и густым
басом прошептал:

- Как сказал классик: "поздно батюшка, поздно".

- Да, - ус усмешкой подхватил сосед, - Под конец компании
одумался. Гуманист хренов. От внеочередного звания и героя не
отказался, а теперь хочет очернить всех, а сам на белом коне
в Москву поехать.

- Так оно и будет.

- А так оно всегда и было.

Полковник вышел со двора на улицу Дуц-Хоте.

- Та-а-а-к, - думая о чем-то постороннем, глядя в голубое
небо, сказал развязанно он, - Где майор? Так передай
немедленно в штаб. Крупномасштабная операция успешно
выполнена, полностью уничтожена банда боевиков, разгромлено
их логово. Наши потери - два военнослужащих.

- Товарищ полковник, что делать с погибшими.

- Как обычно - в морг.

Солдаты положили на носилки погибших офицеров.

- Не забирайте их, оставьте, - кричал слабым, старческим
голосом Арачаев Цанка, пытался помешать солдатам, - Я их
похороню, они мои, они домой вернулись.

Старика пытались отстранить. Он не унимался. Тогда легонько
толкнули в грудь. Тоже не помогло.

- Да что Вы с ним цацкаетесь, - возмутился один солдат, - надо
как Кухмистеров, дать ему в морду.

Цанка вновь в беспамятстве лежал на земле.

С самого утра до полудни стояла весенняя погода. Мартовское
солнце сияло высоко, приятно грело. К обеду все раскисло,
растаяло, только в густой тени домов и заборов остались
пористые, осевшие островки почерневшего снега. Над Дуц-Хоте
стоял плотный смог. По селу в хаотическом беспорядке носились
танки, бронетранспортеры, другая техника. Солдаты рыскали по
дворам, искали боевиков, выносили хилый скарб... К вечеру
Дуц-Хоте вновь обезлюдело, стало еще мрачнее и печальнее. По
ущельям поползла молочная дымка, в сумрачном тумане скрылись
вершины гор. После захода солнца резко похолодало, с
северо-запада подул леденящий ветер. Он пригнал с собой
увесистые, черные тучи. Кругом царила гнетущая тишина. Только
на вершине акации изредка, жалобно мяукал рыжий котенок. С
самого утра, испугавшись рева техники, он забрался на дерево
и теперь не знал как слезть.

В сумерках Цанка очнулся, открыл глаза. Ему было холодно, все
болело, ныло; особенно голова. Он долго лежал глядя в
чернеющее небо, вдруг резко все вспомнил, не веря в
случившееся, он привстал, оглянулся и совсем рядом увидел
неестественно обвисший, безобразный, привязанный к ореху труп
внука.

- Ва-а-ха-а-, - простонал старик, хотел вскочить и от резкого
движения, что-то острое кольнуло в голову, в глазах
помутнилось, он вновь упал и потерял сознание.

Беспамятствовал Арачаев долго. Пока лежал совсем стемнело. Из
сочных туч обильно валил мокрый снег. Он прикрыл нежным
покрывалом все земные мучения прошедшего дня; всю эту грязь,
кровь, мерзость. Освободившись от снежного запала, небо
местами прояснилось. Кое-где на небосклоне, загорелись жизнью
звездочки.

К Цанке медленно стало приходить сознание, он был еще в
полуобморочном состоянии, однако стал все чувствовать, просто
не мог двигаться. И вдруг, то ли во сне, то ли наяву в небе
появилась легкая, призрачная тень. Она как-то беззаботно,
играючи, какими-то заманчивыми зигзагами подлетает к старику,
и неожиданно Цанка видит, что это Бушман. Андрей Моисеевич
весь сияет, от него веет молодостью и свежестью, он даже
благоухает, только очки остались те же, большие, коричневые,
снятые на Колыме с умершего напарника.

- Здравствуй Цанка, дорогой!, - восторженно вскрикнул Андрей
Моисеевич.

Старик молчал, не хотел говорить. Веселость гостя еще больше
его раздраконила. Однако Цанка терпел, до конца желал чтить
законы горского гостеприимства.

- Ты что не здороваешься, друг мой? Сколько лет мы не
виделись? Разве ты не рад мне? - и лицо физика расплылось в
умиленной улыбке, обнажая красивый ряд белоснежных зубов.

Арачаев удивился от увиденного, даже отпрянул.

- Бушман, с каких это пор у тебя во рту зубы появились, ведь
ты вечно беззубым был?

Физик с наслаждением засмеялся.

- Скоро и у тебя будут. Заработали мы с тобой лучшей доли. Не
поскупился ты, молодец.

- Ты о чем болтаешь, старый черт?

- Хе-хе-хе, Цанка посмотри на себя. Это ты теперь старый, а
я по сравнению с тобой юноша.

- Выстрадал бы ты столько же, посмотрел бы я на тебя.

- Ну, страдали мы все, - стал серьезным Бушман, - просто на
земле все люди сами себя старят, сами себя каждодневно точат.
Ведь почему у вас на земле человек из красивого ребенка
превращается в дряхлого, противного старика? Только из-за
каждодневного греха. Да-да, старость на лице - это следы
плохих поступков, а главное низменных мыслей и желаний. Да,
хуже всего плохо думать. Потому что мысль первична, а действие
вторично, и не обязательно плохая мысль претворяется в жизнь.
Но если она родилась в твоем сознании - это уже огромный грех.

- Так значит все старики грешны.

- И не только старики, любой человек грешен. И ты знаешь - все
это очень сложно. С одной стороны грех - это отторжение от
Божьих истин, а с другой стороны со времен Адама человеком
движет любопытство, интерес, мечта о неразгаданном.
Человечество достигло невиданного прогресса в своем развитии,
в интеллекте, и одновременно в такой же степени деградировало,
обнищало сознанием, духовностью. Посмотри - главная ценность
- деньги. Все проблемы вокруг денег. А что такое деньги? Это
то, что мы добывали на Колыме, и что с этим в конце концов
стало. Вон говорят, у того господина денег на десять поколений
вперед есть. Мнимые деньги есть, а вот поколения, даже одного
не бывает, а если случайно и есть это поколение, и то уроды
они безликие.
- Хватит болтать, хватит чушь городить, - перебил Бушмана
Цанка, - от тебя одно зло. Сбылись все твои "карканья": и
родник высох; и народ мой сбежал; и я в один день потерял
внуков. Война идет страшная.

- Ну, перестань, перестань, Цанка, не мешай все в одну кучу,
- построил недовольное лицо Андрей Моисеевич, - Война и ее
последствие - это продукт грешных мыслей и дел сильных мира
сего, тех кто вами управляет на земле. А этих "управляющих"
вы сами выбрали, вот и собирайте тот урожай, что посеяли. А
что касается жизни и смерти - это воля Божья, и с этим надо
смириться и благословить случившееся.

- Ты что-то вновь о Боге заговорил, на Колыме ты был отчаянным
безбожником, - злобно прошепелявил Цанка беззубым ртом.

- То было давно, - спокойно отвечал Бушман, - а теперь
благодаря моему кропотливому труду я преобразился.

- И что ты там делаешь, физик вшивый? Небось и теперь бумагу
изводишь.

- О-о-о, Цанка, тебе не понять, - начал было Бушман.

- Да, куда уж нам - темным и необразованным, - перебил его
язвительно Цанка.

- Ну ты ведь физику знаешь! - вскричал не выдержав Бушман, -
да и мало кто ее теперь знает. Физика и естественные науки в
целом - это все. Это вся жизнь! А остальное, всякие там
гуманитарные дела - это бред человека, это попытка исследовать
суету человечества. Так разве можно сумасшедствие людей,
стремящихся к богатству, роскоши и славе, изучать, описывать,
стремиться к этому. Конечно, нет. Это просто общечеловеческое
помешательство. Люди потеряли ориентир. Деньги изменили
положение стрелки компаса человеческого бытия, и люди со
времени появления денег идут не в том направлении. Тот кто
выдумал деньги, был гениальным дьяволом. А главная функция
денег - это вечная вражда меж людьми за их обладание. Ты
представляешь, за какую-то бумажку, с изображением, может быть
далеко не лучшего человека, люди готовы на все, в основном,
на самое жизненное. Разве это не обожествление человека, не
мракобесие? - Андрей Моисеевич сделал паузу, задумался, - ну
их, - махнул он рукой, - здесь слава Богу этих проблем нет.
Здесь господствуют настоящие ценности. Я столько открытий
сделал, оказывается я просто талант.

- А что такое талант? - решил поиздеваться над физиком
Арачаев. Бушмен стал серьезным, посмотрел задумчиво вдаль,
вытянул вперед подбородок.

- Талант, - высокомерно начал он, - это Богом данное счастье
и горе, которое не дает тебе ни секунды покоя.

- Ой, бедняжка, - засмеялся незлобно Цанка, - ты каким был
заносчивым, таким и остался. Ни чуть не изменился. Вот я
видишь исстрадался весь, скрючился. А ты?

- Замолчи, Цанка, перестань. Я тоже переживал вместе с тобой.
Мы ведь с тобой навечно повязаны. А земные страдания - это
искупление грехов наших. Много их у нас было.

- У тебя может и много, а я при чем тут?

- Ой, ты у нас ангел, - лукаво сщурился Бушман, потом резко
улыбнулся, - Теперь все, Цанка, отстрадали мы, еще немного и
уплывем мы с тобой в даль далекую, благодатную.

- У меня одна благодать - это моя Родина, мои горы, и другой
благодати мне не надо. Смени очки, если не видишь и посмотри
как здесь красиво.

- Ой, Цанка, за больное задел. Эти очки, грешным образом
добытые, никак снять не могу. Но осталось недолго, чуть-чуть.
Ты, Цанка, угомонись напоследок, успокойся, смирись с Божьей
волей и все будет хорошо, - ласково сказал физик.

- Что "будет хорошо" - вскричал старик, - Я все потерял! Все!
Как я могу быть спокойным? Как?... Пошел вон! Будь вы все
прокляты!

- У-у-у-у, - завыл Бушман, - ну ты совсем плохой стал. Ну,
потерпи маленько, чуть-чуть осталось.

- Пошел прочь! - вновь завопил Арачаев.

- У-у-у, - вновь протянул Андрей Моисеевич, и неожиданно,
также веселясь, взлетел, сделал веселый пируэт в воздухе,
вернулся, - До скорой встречи, Цаночка, - махнул он ручкой и
исчез.

"Вновь я один остался, вновь я живой", - печально подумал
Цанка. Он лежал с закрытыми глазами в перемешанной снегом
грязи. Он еще дышал, и чувствовал, как родная земля пахнет
сыростью и холодом. Он не хотел вставать, он не мог встать,
он уже ничего не хотел, ему все опостылило, жизнь надоела,
измучила его до предела сил. Наверное впервые в жизни он
ощутил полный покой, он не чувствовал тяжести своего тела, и
никакая боль его не беспокоила, все стало безразличным,
чуждым, отстраненным, даже собственное тело. Он слышал слабый,
частый стук своего сердца, и еще он слышал свое прерывистое
дыхание: оно становилось все реже и реже. Цанке стало
спокойно; у него не было сил думать, жить, переживать.

Подул резкий, порывистый, холодный ветер. Капельки ледяной
влаги увлажнили увядшее лицо. Пошел снег; он был мокрый,
тяжелый. Цанке казалось, что он слышит, как снег медленно
ложится на его непокрытую лысину. Снег на лице таял и
маленькими ручейками стекал по глубоким морщинам старческого
лица. Кончиком языка он почувствовал пресную влагу. Ледяная
сырость вместе с вдохом проникала вовнутрь. Снег шел все
больше и больше, и старику казалось, что уже не отдельные
хлопья падают на землю, а целые слои белого безмолвия
накрывают его голову. Было тихо, спокойно. Это безмолвие
ублажнило его, он с облегчением ждал конца.

Порывы ветра стали резче и до его сонного слуха донесся
далекий, знакомый вей.

- У-у-у, - завыли вновь голодные звери и напомнили этим
последние крики Бушмана.

- "У-у-у" - разнеслось по горам страшное, многократное эхо.

Снова завыли. Теперь совсем рядом. Током прошибло сознание
старика. "Это ведь шакалы или что еще хуже одичалые собаки.
Они ведь съедят меня и внука... Меня то на здоровье, а вот
моего любимого внука - нет... Нет. Это невозможно. Я должен
его похоронить, я должен его достойно предать земле. Это
последнее мое мучение. Это последнее дело на этой земле... Я
должен..."

К старику вернулось волнение, а вместе с ним и сознание. Он
вновь услышал, как учащенно стало биться его сердце, глубоким
стало хриплое дыхание.

- О, Боже, дай мне сил. Дай терпения и мужества. Помоги мне,
- шептал лежа Цанка.

Он уперся руками в скользкий, морозный грунт, тяжело присел.
Теперь он отчетливо услышал, как воют шакалы. Это было совсем
рядом.

- Одни шакалы ушли, другие пришли, - прошептал злобно он.
Старик длинными, худыми руками уперся в землю, сделал огромное
усилие над собой, встал. На непослушных ногах он подошел к
привязанному к толстому ореху внуку. От искривленного в
ужасной позе одервенелого тела веяло отчужденностью, страхом.
С усилием Цанка подошел к мертвецу, дотронулся до густых,
спекшихся в крови волос и только тогда ощутил родную плоть.

- Ва-а-ха, - простонал он, и тихо заплакал.

Развязать смерзшие, толстые путы он не смог, и пошел в дом за
ножом. В дверях стукнулся о что-то тяжелое, металлическое.
Долго искал спички, дрожащими руками, с трудом зажег
керосинку. Оказывается ударился он об забытый или кем то
брошенный автомат. Огляделся, в ставшей чужой, комнате. На
стене не было старинного ковра ручной работы, двустволки,
деревянного ящика с Кораном, и серебряного, именного кинжала
его прадеда. Большой сундук был раскурочен, перевернут.

- Все унесли подонки, - проворчал он вслух, - армия мародеров
и алкоголиков. Безбожники проклятые!

Когда Цанка, держа в руках керосиновую лампу и кухонный нож,
вышел во двор, несколько хищных теней бросились в разные
стороны со двора.

- Ух, твари поганые, - срывающимся, сиплым голосом крикнул он.

К ночи ветер усилился. Жестко ударили в лицо снежинки. Мороз
закрепчал, снег стал легким, быстрым, игривым. Огонек в
керосинке задергался, заколыхался под порывом ветра, но
выстоял, слабо осветил небольшой участок двора. Цанка обрезал
все веревки, положил внука на землю. Упал пред ним на колени.
Плакал, гладил старыми ладонями безжизненное, изуродованное
лицо внука. Будто бы хотел запомнить на всю долгую, оставшуюся
жизнь черты любимого потомка. Снегом очистил видимые части
тела и волосы от спекшейся крови. Потом сквозь слезы долго
читал упокойную молитву. После этого несколько успокоился.

- А честно говоря, - обманывал он сам себя, - счастливым
оказался мой внук. Я постараюсь его как положено похоронить...
Даже повезло ему. Всю грязь земную он больше не увидит. Ведь
говорят, что Бог раньше забирает лучших. Дай Бог, чтобы мой
любимый внучек попал в рай... А куда еще ему попасть? Что он
мог сделать грешного на этом свете? Это я старый грешник. Эх,
чего я только на этом свете не видел, чего я только не
сотворил. Видимо за мои грехи земля меня не принимает...
Неужели на том свете я не увижу своего внука? А есть ли он?
Ах, старый болван, за такие мысли Бог и послал мне в жизни
такие испытания... А может внучек там меня уже ждет? Он обо
мне там позаботится... И все-таки, какая я сволочь! Старый
болван, век прожил, а мысли все те же грешные. Даже теперь все
себе выгоду ищу, все взвешиваю, хочу "соломку" себе
подстелить, даже в смерти внука хочу найти пользу... Почему
я такой? А может все люди такие?!

Снег толстым слоем покрыл почву. Земля стала белой, чистой.
Небо черное, бесконечное, страшное. Обречено завыли шакалы,
где-то лаяла одичалая собака.

Совсем рядом, на белоснежном фоне задвигались угрожающие тени.
Блеснули мертвецким холодом глаза зверья. Шакалы уже не
кричали, они трусливо, поджав хвосты, подталкивая друг друга
небольшой стаей приближались к старику.

- Нет, что вам кажется - не правда. Думаете, что вы стали
хозяевами в селе. Нет... Я вам сейчас покажу кто здесь хозяин.
Твари! Вон отсюда, - и Цанка с яростью плюнул в сторону
зверья.

Стая, испугавшись крика, молниеносно исчезла, но через
мгновение снова появился темный силуэт хищника, за ним второй,
третий.

- Нет, я еще жив и я вам это сейчас докажу... Сволочи! Твари!
Вы думаете, что в селе нет людей, нет мужчин, нет хозяина. Вы
думаете, что вы твари безмозглые будете здесь хозяйничать.
Нет. Неправда. Я еще здесь, я еще жив, - с этими словами Цанка
направился к дому, он вспомнил про забытый в доме автомат.

Когда старик вышел из дома с автоматом в руках, шакалы уже
открыто гуляли по двору. Деревянные старческие руки никак не
могли снять предохранитель, затем еще большие проблемы стали
с затвором. Тогда Цанка уперся рукояткой автомата в землю и
всем своим весом лег на оружие, он почувствовал кожей тощего
живота грубость смертоносного дула. Он надавил еще сильнее.
"Сейчас выстрелит" - подумал Цанка. Раздался сухой щелчок,
затвор передернулся, но выстрел не последовал. "Если бы так
сделал какой-нибудь полезный член общества, чей-либо молодой,
нужный сын, то этот автомат давно бы разразился длинной
очередью, а мне даже в этом не везет", - усмехнулся горестно
старик.

Цанка поднял автомат и не целясь направил его в сторону
зверья. Раздался короткий щелчок и тишина, снова нажал, снова
тишина. Тогда он снял спешно рожок и ощупью провел по нему
грубыми пальцами. Патронов не было. Отчаяние овладело им.
Потом ярость и гнев. Он из последних сил, крича, бросил
автомат в сторону шакалов. Полет оружия был коротким,
бесполезным: автомат беззвучно нырнул в неглубокий, рыхлый
снег.

В конец обессиленный старик медленно подошел к внуку, упал на
колени, склонив голову. Он хотел читать молитвы, хотел просить
Бога и всех своих пророков о помощи, о пощаде, но он ничего
не мог, он сидел и молча ждал своей печальной участи. "Видимо
я в жизни столько грехов совершил, что судьба в самые
последние минуты моей жизни послала мне такие испытания...
Послала тогда, когда я потерял все свои силы, всю свою
энергию... Видимо это те самые собаки и остальное зверье, что
я съел в жизни, на Колыме. Они вернулись, чтобы съесть меня
и моего внука... Прав был этот очкарик-физик - не будет у меня
и у него могилы, не смогут нас благословить после смерти
близкие люди... Видимо не достоин я памяти..."

Цанка тихо сидел. На непокрытой его голове, узких плечах и
согнутой спине образовались маленькие снежные бугорки. Талая
вода с лысой головы стекала за ворот кителя, щекотала впалые
ребра. Он уже не плакал. Плачь - это тоже жизнь, это борьба
за жизнь, а Цанка плакать уже не мог, он ничего не мог, он
ничего уже не хотел. Он только слышал, как ближе и ближе
сопели, вынюхивали и фыркали голодные шакалы. Смертельное
кольцо медленно сжималось. Даже слабоватому на слух Цанке,
стала слышна мелкая поступь хищников. Ему казалось, что это
громадные звери, что они велики. Он знал, что бессилен и
беспомощен. Что он жалок. Наконец он почувствовал их запах
болотного мха и клопов.

- "Нет, нельзя встречать врага сидя. Затопчут, затопчут. Надо
встать... Вставай! Встречай врага стоя. Ведь нельзя отдать им
тело внука. Нельзя". - проснулся в Цанке, в последний момент,
инстинкт жизни.

Он еще жил, еще дышал, просто не мог ничего сделать. Старик
чуть встрепенулся, поднял голову. Его глаза встретились с
леденящими душу точками. Эти огни были холодными и
безжизненными. Они были наглыми, голодными, вызывающими. Цанка
собрал все свои хилые силы, чтобы встать, чтобы просто встать.
Он еще раз, в последний раз приготовился к борьбе, к борьбе
за жизнь. Почувствовав движение шакалы встрепенулись,
насторожились и приготовились к решающему прыжку. Наступила
мгновенная пауза. Пауза, после которой наступает затмение
рассудка, и появляется азарт, страсть, жажда насилия, силы,
борьбы. Сколько раз у Цанка в жизни были такие мгновения, и
вот на решающий поединок не осталось сил... И в этот момент
раздался страшный грохот: один, второй, третий, бесчисленное
множество из разных орудий. Звериные огоньки потухли, тени с
визгом исчезли. Цанка даже не понял в какую сторону шакалы
убежали. Все произошло так неожиданно, быстро. А канонада все
продолжалась.

Цанка слышал, как над головой со свистом пролетали снаряды.
Они перелетали гору и взрывались за перевалом. Российские
войска стали обстреливать следующее село.

- Хоть одна от вас польза, - сказал тихо старик, оглядываясь
по сторонам.

От страха и переживаний во рту пересохло, руки предательски
дрожали, он ими набрал снега и засунул в рот. Он снова и снова
подносил ко рту и к лицу снег. Теперь он плакал, говорил
какие-то молитвы и мечтал, чтобы хоть один снаряд угодил в
него. Он был рад этой яростной канонаде. Однако как и
начинался неожиданно этот артобстрел, так он и закончился.
Стало тихо, страшно, одиноко. Снова старик остался один в этих
диких безлюдных горах.

- О, люди! Люди! Помогите мне! Помогите! Есть ли здесь
мусульмане или христиане? Есть-ли здесь кто-нибудь? Помогите
мне! Помогите! Даже эхо ему не ответило. Голос старика был
хилым, а горы, покрытые снегом, слабо отражали звук.

- Я должен похоронить внука. Я должен это сделать. Я похороню
его в своей могиле. Видимо для него я ее копал,- говорил
Цанка.

Эта мысль его возбудила. Теперь он думал, как донести тело
Вахи до кладбища. До родника спуск и по снегу ему легко будет
стащить его, а дальше к кладбищу подъем. Как же там быть?
Ничего, там видно будет. Главное действовать. Ждать нельзя.

Цанка скинул с себя поношенное, длинное пальто, бросил на снег
и стал переворачивать на него огромное тело внука. Затея
оказалась нелегкой. Однако воодушевленный старик добился
своего.

Путь к роднику оказался не таким уж и простым, как думал
Цанка. Мокрый, рыхлый снег особо не скользил. Старик постоянно
проваливался в маленькие сугробы, падал, долго лежал или
сидел. Непокрытая голова и мокрые ноги мерзли, руки еле
сжимались, но он все равно тащил тело внука, падал, отдыхал,
снова шел. До родника оставалось совсем немного. Впереди был
маленький поворот и затем резкий спуск.

Цанка совсем выбился из сил. Сильная одышка мучила его.
Воздуха не хватало, голова кружилась. Он сел на дорогу.

Сидел он долго. Сильная боль распирала грудь, он не мог
дышать, не мог двигаться. Какой-то мощный кулак сжал все
внутренности, парализовал старика. Ему с трудом удалось лечь
на спину, он закрыл глаза и чувствовал, как снежинки падают
на его лицо. Цанка забылся, потерял сознание.

Старик не знал сколько он пролежал в беспамятстве. Привел его
в сознание знакомый гул, это летели тяжелые бомбардировщики.
Шум моторов все усиливался. Цанка открыл глаза. Снег не шел,
вместе со снегом улетели тучи. Над горами, смущаясь, появилась
полукруглая луна. Огромное множество звезд смотрели в глаза
Цанка. Воздух был чистый, прозрачный, морозный. Старик
удивился остроте своего зрения. Он снова видел все звезды; их
было так много и все они оказывается такие разные. Одни -
яркие, большие, веселые; другие - маленькие, тусклые, далекие.

Шум самолетов усилился. Цанку казалось, что они летят прямо
на него, он ждал их, но ночные птицы пролетели мимо. Они
перелетели за перевал и шум моторов резко исчез. Одновременно
за горой вспыхнуло зарево, раздались четыре по два мощнейших
взрыва, земля содрогалась. Эти мощные толчки отдались по всему
телу старика. Отбомбив соседнее село самолеты развернулись и
тем же маршрутом полетели обратно.

Теперь Цанка видел, как четыре чудовища, важно ползли по
ночному небу в сторону Полярной звезды. Он не проклинал их,
не ругал как прежде, и вдруг подумал о сокровенном.

- "Противоположный склон бомбили, может от этих взрывов родник
оживет. Ведь клин клином вышибают".

После вспомнил внука, стал стоная подниматься.

- Ничего, ничего Ваха, - говорил он внуку - видишь как природа
благотворит тебе. Видишь как Бог тебя встречает.

Старик сидя смотрел по сторонам. Красота была сказочная. При
свете луны снег блестел загадочно. Величаво, непоколебимо
возвышались горные вершины, на противоположном склоне горы
трепетно гудели кроны деревьев, вдалеке, во всю ширь взгляда
белела равнинная Чечня.

- Честно говоря, Ваха, ты счастливый человек. Вовремя ты
покинул эту грязь. Я тебя достойно похороню и улетит твоя душа
к самой красивой звезде. Ведь ты погиб защищая газават... Да
благослови тебя Бог!

С этими словами Цанка дернул за пальто и тело внука, сбивая
с ног и подминая под себя старика, покатилось по отвесному
спуску в пересохшее русло родника. Цанка, сдавленный тяжестью
безжизненного тела, никак не мог освободиться. Труп лежал
прямо поперек его тела. Он хотел освободиться, но было тяжело,
он был бессилен что-либо сделать. Только после нескольких
тяжелейших потуг, Цанка немного освободился. Теперь тело
лежало поперек бедер старика. Цанка попытался присесть,
опираясь на руки. Это ему удалось, но вместе с этим снова
появилась знакомая боль в груди, и старик, медленно сгибая
руки в локтях, лег на снег. Снова он увидел звездное небо,
снова его мысли улетели в никуда, но не было тишины. Какой-то
знакомый, нежный звук ласкал его слух.

- Ведь это вода, - прошептал он, - это родник. Родной родник!

И одновременно Цанка почувствовал как теплая вода коснулась
его головы, потекла по телу вдоль позвоночника.

- Родник! Родник ожил! Ваха вставай родник наш проснулся!
Здесь снова будет жизнь! Жизнь!!!

Цанка с помощью рук снова присел. Повернул голову вверх в
сторону истока. Сквозь белый снег пробивала дорогу желанная
влага жизни. Вода все прибывала и прибывала, урчание родника
становилось громче и веселее. Белый снег на глазах Цанка
проваливался и темная жидкость занимала все большее и большее
пространство.

Шум родника, как колыбельная песня матери, ласкала душу Цанка.
Беззубое лицо старика озарила блаженная улыбка. Он неожиданно
увидел на берегу свою мать - молодую, румяную, красивую.
Черная пядь кучерявых волос спадала из-под косынки на голубые,
большие глаза. Она улыбалась, качала головой и все громче и
громче пела любимую песню.

Воды прибывало все больше и больше, неукротимый звук горного
потока усилился. Цанка чувствовал, как вода быстро прибывала.
Тело внука все меньше и меньше стало давить на ноги старика.
Он уже понял, что вода стала потихоньку сносить их вниз.
Наконец вода подняла безжизненное тело и потащила его вниз.
Цанка машинально обеими руками ухватился за одежду внука,
пытаясь задержать его. Однако поток с каждым мгновением
усиливался, уровень воды поднимался все выше и выше, он смог
встать. Слабые ноги старика скользили по днищу, он из
последних сил держал тело внука. Вот новый порыв воды, новый
поток и их унесло еще ниже. Ноги Цанка уперлись в какой-то
валун, руки обессилили, кисти онемели. Еще одна маленькая
волна снесла их еще ниже по течению. Здесь в руки Цанка
попался какой-то толстый корень, и он уже одной рукой уцепился
за него, а другой судорожно зажал тело Вахи. Борьба
продолжалась недолго. Силы старика давно были на исходе.

- Неужели я не смогу достойно похоронить своего любимого
внука, - думал он, из последних сил пытаясь прижать к берегу
безжизненное тело.

Но родной родник тоже был неумолим. Его силы все прибывали и
прибывали, и вот он полностью овладел всем своим руслом и вода
уже не урчала, а звенела, ее голос переливался весело и
громко, так, как это было всегда, веками.

Сквозь борьбу и страх Цанка снова четко услышал знакомую
песню. Он открыл глаза и снова увидел мать, а рядом много
много людей. Все родственники, знакомые, односельчане. В белой
черкеске, высокий, стройный - стоял чуть в стороне от матери
- отец. Они все улыбались ему и что-то весело кричали. Он
услышал:

- Отпусти его сынок. Отпусти. Его благословил Аллах!

Рука Цанка разжалась и мощное течение поглотило внука, а Цанка
обеими руками ухватился за корневище и наслаждался звуком
горной реки. Вода была теплой, вкусной. Он пил ее, окунал в
нее голову, он давно не чувствовал такой легкости в своем
теле. Ему было хорошо, приятно, спокойно. Вихреватое течение
ласкало его тело, руки, ноги. Брызги воды нежно обливали лицо.

Наконец, хилые руки обессилили и он как в детстве устремился
вниз по течению. Оказывается русло родника с тех пор не
изменилось, он вспомнил все повороты и водовороты. Скорость
была бешенной. Он испытывал тоже блаженство, тот же затаенный
азарт, как в детстве, только в детстве был еще страх. Теперь
страха не было. Вот последний поворот и его выкинуло в тихую
заводь. Цанка всплыл, глаза его открылись и он увидел
бледно-голубое, бесконечное небо и редкие, красивые звезды.

Светало... Горный родник устремился к большим рекам, к большой
воде.

Шали,
сентябрь 1997 - декабрь 1998 г.