Часть третья

Когда Арачаев Цанка, похоронив Гойсума, вернулся в Дуц-Хоте,
он обнаружил в центре села машину "Нива". Возле замызганного
грязного транспорта возилось два человека. Увидев издалека
одинокого старика, пришельцы двинулись навстречу. Оказывается
это были журналисты: один российский; другой иностранный. Они
стали задавать Цанке разнообразные вопросы. Усталый старик не
хотел, и не мог говорить, отвечал на многочисленные вопросы
коротко, без излишней словесности.

- А как Вы сюда попали? - наконец задал вопрос Арачаев, - Ведь
село окружено войсками.

- А у нас есть специальное разрешение, - отвечал русский
журналист, - мы можем бывать в любой точке мира. Это наш долг.
Мы пытаемся объективно отразить все происходящие события, и
даже по возможности стараемся ликвидировать очаги
напряженности.

- Да-а, - озабоченно продолжил Цанка, - Вы журналисты, как
единственное капризное дитя в семье; и радости от вас море,
и беды от вас. А кто в конце концов вырастит неизвестно. Вы
вначале называли нас бандитами и подлецами, и что нас чеченцев
всех бить надо, а теперь "стараетесь ликвидировать очаги
напряженности". Без работы вы себя не оставите.

Далее говорили о войне, о боевиках, о политике. В целом
разговор не клеился. В конце концов журналисты достали из
машины свою аппаратуру и стали все снимать на камеры. Потом
разложили какие-то черные чемоданы и стали куда-то звонить.

- Это телефон? - удивленно спросил Арачаев.

- Да, это спутниковая связь, - отвечали журналисты.

- И куда вы можете звонить?

- Куда угодно.

Цанка вспомнил своего любимого внука. Ему очень захотелось еще
хотя-бы раз услышать родной голос.

- А можно позвонить в Турцию, к внуку.

- Если есть номер телефона, то нет проблем, - улыбнулся
русский журналист.

С замирающим сердцем Цанка достал из внутреннего кармана
отлежалый, потемневший с краев листок бумаги.

Через минуту в трубке послышался незнакомый голос.

- Мне нужен Арачаев. Позовите Арзо, - кричал изо всех сил на
чеченском и русском языках Цанка.

На другом конце его не понимали. Тогда у старика трубку взял
иностранный журналист и заговорил по-английски, затем
обратился к Цанке.

- Он говорит, что ваш внук уехал на Родину выручать попавшего
в беду одинокого деда... Дед это видимо вы?

- Этого не может быть, - вскричал старик, - спроси когда он
уехал?

- Говорит неделю назад... Также сообщает, что к внуку звонили
из России и он был в курсе всех событий.

Арачаев удивился, стоял долго в рассеянности.

- А можно позвонить в Уренгой? - снова взмолился старик. В
трубке послышался знакомый голос сына.

- Дада ты где, где? - встревожено кричал Долмат.

- Я то дома, в нашем селе. У меня все нормально. Лучше скажи
где Арзо?

- Не знаю. Кто-то из нашего села сообщил ему что ты остался
один в Дуц-Хоте, и он говорят поехал к тебе.

- Да как это можно? Он что сдурел? Здесь ведь война.

- Не знаю, дада, - печально ответил Далмат, - сам себе здесь
места не нахожу... Ты то как там. Лучше бы приехал к нам сюда.
Ты не представляешь, как мы здесь извелись. Откуда ты звонишь?

Еще о чем-то говорили, но Цанка уже ничего не слушал, не
соображал. Все мысли были о внуке. Он ничего не мог понять.
Знал только одно, что Арзо отчаянный до безумства. "Неужели
он приедет сюда? Только не это". - носилось в голове старика.
В ранних сумерках журналисты уехали. Расставаясь они сказали
Цанке,

- Завтра утром федералы войдут в село. Они после вчерашнего
нападения боевиков злые, никого не пощадят. Может быть Вы с
нами поедете, мы Вас довезем до нейтральной территории.

- Спасибо Вам ребятки, - выдавил из себя жалкую улыбку старик,
- Берегите себя, и говорите миру правду. Только правда эта с
разных точек зрения видится по-разному. То что нам хорошо -
другим плохо, и наоборот. А в целом - чужое горе - не горе.
Просто слова... Прощайте.

Вечером Цанка не разжигал огня, ничего не ел, не пил. Все
мысли были о внуке. Даже во время молитв он думал только об
Арзо.

А к вечеру на улице резко похолодало. Подул с северных равнин
морозный ветер. Недалеко от дома Арачаева, прямо в селе, завыл
протяжно волк. Его вой пискливо подхватили многочисленные
голоса шакалов. Новые хозяева объявились в Дуц-Хоте.

Цанка накинул на себя старый, поношенный тулуп, свернулся
калачиком на нарах, и долго лежал в тяжелых раздумьях. В трубе
уныло запел ветер, в сенях, возле мешка с кукурузной мукой
пищали осмелевшие мыши. В окно рвался ветер, на улице была
сплошная темень. Незаметно старик забылся, погрузился в сон.
А во сне ему вновь снилась прошедшая молодость, эта в
горестях, и в радостях прошедшая жизнь. Он оказался на войне,
и шел в бой, шел с одной гранатой на танк, а потом рвался в
рукопашный бой... Ему снились войны... Прошедшие войны... Как
много их было и есть?!

Прошедшие войны... О них говорят только те кто остался в
живых. Кому повезло. Поэтому они говорят о войне с бравадой,
гарцуя своей смелостью, удалью и отвагой. А что сказали бы те,
кто погиб в молодости под гнетом оружия? Наверное тоже, что
и их матери... Прошедшие войны вызывают интерес только у
историков, а будущие войны удовлетворяют интерес богачей...
И все-таки, легко говорить о прошедших войнах, о далеких
войнах, и как тяжело пережить войну... Когда они кончатся? За
прошедшие войны!

                        ***

Недолго блаженствовал Арачаев в упоении свободы и счастья.
Всего два-три дня.

В первый же вечер - не успел Цанка переступить порог
отцовского дома, как все односельчане, родственники, знакомые
- хлынули в дом. Не дав усталому пришельцу опомниться,
помыться, оглядеть родных, детей, толпа соседей, сочувствующих
и просто любопытных, наполнила двор, дом и всю округу.
Задавались одни и те же вопросы. Женщины в основном плакали,
мужчины сохраняли строгость, меж собой удивлялись. Каждый
пытался дотронуться до Арачаева, мечтал в душе разделить его
удачу и блаженство возвращения домой из столь губительных
мест.

Счастью Цанка не было предела. Сидел он между плачущей матерью
и смеющейся сестрой, а рядом важно стоял младший брат - Басил.
Вокруг крутилась Дихант, она тайком поглядывала на неожиданно
вернувшегося мужа, не могла скрыть своего торжества: то
плакала, то заливалась смехом, обнажая чуть ли не последние,
коренные зубы.

А сам Цанка пытался сохранить строгость, однако это у него не
получалось, глаза невольно следовали за маленьким карапузом,
бегающим меж людей. Только по возвращении домой узнал он, что
Дихант родила ему еще одного мальчика и что шел ему уже третий
год, назвали его Гелани. Старшие дети тоже повзрослели, со
смущением смотрели на малознакомого мужчину - отца. Дочь -
Кутани, с трудом преодолев робость, подталкиваемая матерью,
первая подошла к Цанке, слабо обняла сидящего на нарах отца,
с непонятными чувствами вдыхала незнакомый запах табака,
спиртного и еще чего-то терпкого, даже едкого. Потом, пряча
глаза, подошел Дакани.

При всем селе Цанке неудобно было ласкать детей, у чеченцев
это не принято. Однако он не мог скрыть своей радости, ласки
и нежности к детям, к матери.

Ближе к полуночи остались только близкие родственники. Тихо
беседовали, делились новостями, вспоминали не вернувшихся
из-под ареста родственников, плакали. Позже остались мать и
старший сын одни. Усталый Цанка лег на нары, прикрыл глаза.
Керосиновая лампа вяло догорала, то вспыхивала, то гасла.
Табарк все суетилась вокруг: с нежностью укрыла легкой
простыней длинное, худое тело сына, села у изголовья, со
слезами на глазах легонько погладила голову Цанка.

- Как ты изменился - сын мой! Как ты состарился! - тихо
шептала она. - Поседел весь... А куда делись твои курчашки?..
Видно, хлебнул ты горя изрядно. Будь прокляты эти гады
крысиные, подонки недобитые... Слава Богу, что ты вернулся!
Как я страдала... Пять раз в день на каждой молитве Бога о
тебе просила...

Цанка раскрыл глаза, слабо улыбнулся, сжал нежно руку матери.

- Видно, из-за этих молитв, мама, я один остался жив из
нескольких тысяч людей.

- Слава Богу, слава Богу! Как я счастлива, как я рада, -
зарыдала Табарк.

Керосин в лампе кончался, очень вяло вспыхивал, гас и вновь
хило озарял маленькую комнату.

- Нана, куда ты положила мой сверток? - вдруг спросил Цанка,
вставая.

- Под нарами, - шепнула мать.

- Давай сюда.

Табарк проворно полезла вниз, долго возилась, наконец вылезла,
стряхивая пыль, протянула увесистый сверток сыну. Цанка взял
бережно в кулак обернутый в грубую ткань пакет, подкинул
играючи в руках, улыбнулся.

- Нана, это золото, - радостно сказал он.

- Тихо, не шуми, - взмолилась Табарк, - вижу, что не железо.

- Об этом знаем только ты и я. Больше никто... Понятно? Табарк
молча кивнула головой.

- Я сейчас пойду и спрячу этот сверток у себя на хуторе в
курятнике, - продолжил шепотом Цанка.

- Может сегодня отдохнешь, сынок, - взмолилась мать.

- Некогда отдыхать... Пойду я.

Когда на востоке забрезжил небосвод, Цанка был в родной хате.
По очереди ласкал сияющих детей, не мог налюбоваться ими,
целовал всех, особенно младшего. Потом с облегчением скинул
с себя все казенные, вонючие одежды, сел в медное большое
корыто. Дихант обливала его накануне подогретой и уже успевшей
остыть водой, что-то говорила, то плакала, то смеялась, а
Цанка, закрыв глаза, наслаждался, чувствовал, как вместе с
мыльной пеной и водой стекает вся грязь пережитых страданий
и горечей. В один момент он совсем забылся и ему показалось,
что его купает Кесирт. Цанка машинально с закрытыми глазами
стал искать в темноте ноги любимой, обхватил всей кистью
женскую ножку ниже колена, мечтал ощутить упругость рельефной
ноги, а сжал дряблую, худосочную икру. Мечтающая о ласках
Дихант коленками прижалась к худой спине мужа, как и прежде
неумело, с наигранностью и угловатостью в движениях прилипала
к любимому. Цанка с трудом отстранился, лег спать. Чуть позже
рядом легла жена, всем телом прижимала мужа к стене, дышала
в лицо, целовала без вкуса.

В курятнике громко захлопал крыльями петух, протяжно
прокукарекал. Дихант засмеялась.

- Ты что там в курятнике делал? - съязвила она.

Цанка глубоко вздохнул, хотел отвернуться от навязчивой жены,
однако она не позволила.

- Так что ты там делал? - вновь смеялась Дихант.

- Кур считал, - в тон ей ответил с легкой злобой Цанка. - Так
там свой петух есть, он их каждый день считает, и неплохо, -
продолжала шутить она, - ты бы лучше пораньше пришел, а то
заспалась я...

- Ладно, устал я, спать хочу, - стал отворачиваться он жены
Цанка.

- Сегодня спать ты не будешь, - яростно прошипела над ухом
Дихант.

На следующий день мечтал Цанка выспаться, понежиться в родной
постели. Однако это оказалось невозможным. С раннего утра во
двор Арачаевых вновь хлынул народ со всей округи, люди
пытались узнать, не видел ли Цанка в далеких краях их
родственников - отцов, детей, братьев. Отвечал он всем, что
встретил там одного лишь односельчанина Бочаева и что и тот
умер от мороза и болезней. Всей правды говорить не мог,
наверное боялся. Да и знал, что не было смысла. Здесь, в
благодатном краю, люди не могли ощутить всего того ужаса и
кошмара. Подробные рассказы и доказательства были лишь словами
и слабостью. Все считали, что мужчина должен быть выносливым,
терпеливым и внимательным к сородичам.

Вновь и вновь отвечая на вопросы многочисленных гостей из
разных сел Чечни и Ингушетии, Цанка невольно вспоминал весь
пережитый кошмар, горы трупов, издевательства и унижение,
побег и Бушмана. Ему становилось тяжело, больно, он бледнел
и впадал в холодную лихорадку от всех этих картин,
вырисовывающихся в его памяти.

После захода солнца вместе с Ески и с другими односельчанами
пил водку, просил не спрашивал об пережитом. Однако,
напившись, сам стал рассказывать некоторые не совсем кошмарные
эпизоды. Никто не верил, говорили, что Цанка врет и сильно
сгущает краски, что такого беззакония и бесчеловечности быть
не может.

Изрядно напившись, Цанка совсем разошелся, при всех стал
плакать. Друзья его успокаивали, просили взять себя в руки,
меж собой смеялись над его слабостью и слезливой
чувствительностью. Поняв, что окружающие - молодые и здоровые
люди - его не могут понять, Цанка рассердился, кричал и махал
длинными ручищами, материл всех, и в первую очередь Советскую
власть и ее лидеров. Тогда все разбежались, кроме двоюродного
брата Ески. После этого Цанка успокоился, взял с земли
недопитую бутылку водки, сказал спокойно брату, что идет домой
спать, а сам тайком направился к роднику.

Лето стояло в зените. Июльская ночь была тихой, темной,
безветренной. В воздухе повисла духота. Цанка неровно шел к
роднику знакомой дорогой. От вырубок лес кругом поредел,
обмельчал, затих. От колхозной фермы доносилась вонь навоза
и прогнившего сена, от голода мычали телята, с полей несло
дустом и еще каким-то ядом.

Не доходя до родника, Цанка свернул налево, пошел вверх к
месту, где когда-то стояла мельница, где жили Хаза и Кесирт.
От прежней жизни ничего не осталось, даже мельничные жернова
кто-то сумел тайком утащить. "Удивительное дело, - думал
Цанка, - когда жили без власти - никто ничего не воровал, а
чем строже стали власть и закон, тем больше стали воровать и
грабить".

По едва заметной, заросшей тропе спустился к роднику. Вода
печально журчала в тесном русле, что-то хотела поведать ему.
Цанка разулся, осторожно полез в родник, в пригоршни жадно пил
сладкую воду, омывал лицо, руки. Потом подошел к месту, где
стояла скамейка Кесирт. Только один обломанный, полусгнивший
столбик в аршин высотой торчал из земли, как бы символизируя
Цанке все то, что осталось от его прежней жизни, от его
печальной любви. Он сел на каменистое дно, отпил несколько раз
прямо из горла водку, молчал, о чем-то думал, что-то
вспоминал. Потом пил еще и еще, пока не опорожнил всю бутылку.
После этого развязно распластался на булыжниках, головой
уперся в заросший берег. О чем-то сам с собою говорил, что-то
кому-то доказывал, в злобе кидал камни в родник, кричал, звал
Кесирт, плакал, обессилев забылся, замолк. Вскоре очнулся,
встал в полный рост.

- Кесирт, ты здесь, я вижу тебя... Стой... Я иду, дорогая...
Я не дам тебя в обиду, не дам... Успокойся...

Позабыв об обуви, Цанка полез в воду, перешел родник, с трудом
взобрался на противоположный берег, подошел к месту, где
подглядывал когда-то ночами за купанием девушки, где когда-то
впервые ощутил яростное вожделение, нежную любовь, упоение
животной страсти, но не смог до конца насладиться, удержать
в руках это счастье, это родное, милое существо.

- Кесирт, - тихо сказал он.

Кругом была тишина.

- Кесирт! - чуть громче произнес он.

Что-то в кустах шевельнулось, вновь замерло.

- Кесирт! - уже громко крикнул он, и вновь молчание.

Тогда не выдержал и заорал в полный голос:

- Кесирт!

"Кесирт, Кесирт, -Ирт, -Ирт" - разнеслось долгое эхо по горам.

Где-то рядом завыли волки, в селе жалобно залаяли собаки. О
чем-то загадочно, лениво шептал старый родник.

Цанка сел на траву, обхватил руками колени, о чем-то думал,
спина его судорожно дергалась - видимо, плакал. Он провел
рукой по лысеющей голове, посмотрел вокруг.

- Кесирт, выходи, покажись, хоть на мгновение... Ты, видимо,
не узнала меня... Да я постарел, поседел, полысел. Многое
пережил, но я тот же Цанка, твой Цанка... Это я, выходи...
Ке-си-рт, - крикнул он и упал в высокую густую траву.

Пред его влажным взором открылось необъятное звездное небо.
Долго любовался им Цанка. "Удивительное дело, и на Колыме, и
в Индийском океане, и здесь на Кавказе это ночное небо
одинаково... Как разнообразен мир на грешной земле, и как
однообразно это вечное небо... Это говорит только об одном,
что где бы ты не был, жить надо по одному, по-человечески,
несмотря на окружающую действительность и реальность.. Однако
в мире столько противоположных сил, столько соблазна, интереса
и слепого азарта, что тяжело удержаться, тяжело оценить трезво
реальность, дать четкое определение своим действиям и целям,
и при этом не сослаться на объективные обстоятельства, типа
большевизм, война, голод, холод, любовь... Последнее самое
широкое по смыслу, и самое узкое по результату. Потому что
относится это и к Родине, и к матери, и к детям, и так далее,
даже к женщинам, а преломляясь через время и судьбы,
отражается только в нас самих... Тяжело во всем этом
разобраться и понять... Лучше не думать, а не думая можно
жить?"

Так размышляя о разном, лежал он очень долго. Наконец все
мысли устремились к Кесирт. Цанке показалось, что он явно
осязает запах ее сильного, стройного тела, что она здесь, что
она вот-вот ляжет рядом и так же, как и прежде, незаметно,
по-кошачьи прильнет к нему, согреет тело, душу. В блаженстве
он закрыл глаза, забылся, заснул. Сквозь сон он слышал, как
умиротворенно пел родник давно знакомую мелодию счастья и
покоя.

А перед рассветом на землю легла обильная роса, обдала она
холодом тело Цанка, стало ему сыро, морозно. Съежился он весь,
свернулся в калачик, было неуютно, противно, шум надвигающейся
воды стал его преследовать, ворочался он в ужасе, хотел
бежать, не мог, холодный пот выступил на лице и по всему
худому телу, и в это время перед ним появился Бушман. Лысина
физика отражала форфорито-зеленый цвет, очки блестели, во рту
торчали всего четыре прогнивших зуба. Он смеялся с издевкой,
манил к себе.

"Ну что, Цанка, добился своего, дополз до дома? И золотишко
мое прихватил... Молодец! Умница!.. Я даже не ожидал от тебя
такой прыти... Мечтал ты о своем Кавказе, о своем кладбище...
Ну и что? Смерть везде одинакова... Думаешь, что тебе
повезло?.. Ничуть... Еще не раз пожалеешь... Лучше бы со мной
был, доплыл я тогда до берегов Америки... Ха-ха-ха... -
разразился он смехом, вонючие слюни выплеснулись из его рта,
маленькими капельками полетели в лицо Цанка. - А судьба у нас
все равно одна, вот увидишь... Просто ты будешь мучаться
больше, а казаться тебе будет, что это и есть жизнь, что это
счастье, а кругом дети, родители, родные... Тьфу, - и он
сплюнул, и снова полетели в Цанка капельки вонючей мокроты.
- Что ты морщишься, чистоплюем стал... Понимаете, гордится
тем, что один живой остался, радуется. А радоваться нечему.
Жалко мне тебя, дурака... Будешь мучиться, страдать всю жизнь,
бороться за эту кошмарную бытность... Послушай меня, бросай
всё - пошли... Не хочешь - гад. Бросил меня... Не спал... -
злобно шипел в лицо Андрей Моисеевич. - Ну ничего, ты еще
много намучишься, прежде чем тебя унесет твой родной родник...
Ха-ха-ха... Да-да-да. Вот этот твой родник, твой любимый, твой
родной... Все равно у нас одна судьба, и никуда от нее не
денешься... Ты понял, Цанка?.. Я жду тебя, и даже скучаю...
Родной ты мне... Как я хочу с тобой поговорить, но мне
некогда, светает... Мучайся на здоровье... Просто жалко мне
тебя... Не забывай меня... Ха-ха-ха... А золотишко ты в землю
правильно закопал. Оттуда оно и пришло к нам. От него счастья
не жди. Ведь ты помнишь, сколько жизней из-за него
погублено... Оказывается, не в золоте дело... Ну ладно, Цанка,
прощай ненадолго... Принесет тебя твой родник к нам, хоть и
будешь ты плыть всю жизнь против течения. Одна у нас судьба.
Одна... Никуда ты от нас не денешься... Ха-ха-ха..."

Цанка весь промок от холодного пота, ему было тяжело, страшно.
Наконец он проснулся, вскочил, не мог понять, где он, и вдруг
явственно услышал за спиной рев воды. "Потоп" - подумал он и,
крича, бросился сквозь чернеющие заросли колючих кустарников.

В страхе, на бешеной скорости бежал он под гору, бежал долго,
боялся смотреть по сторонам, бежал наугад куда несли ноги.
Бежал сквозь заросли и по открытому полю, бежал, не чувствуя
усталости и земли под собой. Бежал бы далеко, безостановочно,
но резкая боль кольнула в ступню, от нее он очнулся, можно
сказать проснулся, сел на землю, еле дышал, в висок бешено
колотило, под ребрами что-то выпирало, тяжко ныло. Цанка
провел рукой по ступне и ощутил обильную влагу, поднес к лицу
ладонь, увидел черную мокроту. Вид крови окончательно привел
его в сознание, он огляделся. Светало. Чуть-чуть стыдливо
забрезжил рассвет. Громадными великанами выступили на
небосклоне очертания темных горных склонов. Легкий, прохладный
ветерок подул с гор, освежил мир утренней новизной. Было тихо,
печально, одиноко. Цанка достал папиросы, с удовольствием
закурил. Он вчерашней водки во рту стояла горечь, непонятная
досада давила кругом. Он все еще не мог избавиться от
сновидения. Наконец с трудом встал, обматерил Бушмана и
пьянку, долго кашлял, потом кряхтя собрал противную слизь во
рту и смачно, от души сплюнул. После этого, хромая, медленно
побрел обратно к селу. Не доходя до родника, остановился в
нерешительности. Какой-то страх или суеверие держали его. С
трудом он преодолел себя, медленно шел к роднику. Шум воды
казался ему зловещим, угрожающим. "Неужели это мой родник?"
- думал он.

Весь дрожа, он подошел к самому берегу, заглянул вниз. Уже
рассвело, и по узкому кантону, весело перегибаясь, неслась
вниз прозрачная, бурлящая жизнью и молодостью вода. Цанка
глубоко вдохнул, улыбнулся, посмотрел с наслаждением по
сторонам и бросился вниз к воде; раздевшись, долго с
наслаждением купался, брызгался, кричал, пел песни.

- Он здесь! - вдруг услышал Цанка голос брата.

На берегу собралось много родственников, односельчан.

- Ты что здесь делаешь? - озабоченно спросил Басил брата.

- Как видишь, купаюсь, - смеялся Цанка.

- А до этого где ты был?

- Купался.

- Где?

- Здесь.

- Ну ладно, вылезай, пошли домой.

- Нет, пойдем на кладбище, я еще там не был.

- Нам на работу идти надо.

- Какая работа?! - кричал весело Цанка.

- Ну и напился, - шептали люди.

- Так ведь только что мы здесь проходили и его не было. - Да
ладно, пошли - спать хочется.

В тот же день после обеда, когда Цанка с женой остался один,
Дихант осторожно, как бы прицениваясь, сказала:

- Раньше ты с Кесирт пропадал ночами, а теперь что за сучку
нашел?

Вымолвила все это скороговоркой, а сама смотрит боязливо на
реакцию мужа. Лень было Цанке вступать в конфликт с женой, да
и не хотелось себе настроение портить, вымотала его прошедшая
ночь, истощила поганая. Ночью, в постели, Дихант стала
жаловаться мужу на свекровь, деверя, золовку. Говорила, как
Табарк отдает последнее своей замужней дочери. Как бесстыжая
Келина каждый день уносит то яйца, то сметану, то муку. Слушал
все это Цанка, молчал, знал, что нельзя этого позволять, но
неохота было кричать, вновь воспитывать жену. А Дихант,
почувствовав слабинку, шла все дальше и дальше, в конце концов
стала допытываться, что он запрятал в курятнике, сколько
привез денег и почему все оставил у матери. Стерпел Цанка,
уступил еще одну позицию, поддавался нехотя ее болтовне,
однако в руки жены ничего не отдал, молчал, скрежетал зубами.

На следующий день Цанка собрал всех родственников, щедро стал
их одаривать. Особое внимание уделил матери, Келине и Басилу.
Дал всем большие отрезы ткани, да еще денег в придачу.
Радовались мать с сестрой, плакали, целовали старшего брата.
А Дихант в это время ходила темнее тучи, надулась, к детям без
причины приставала, кричала, била посудой. Ночью ругала мужа:
- Ты что это расщедрился, как купец! Сами нищие, еле концы с
концами сводим. Вон я голая хожу, дети разутые, раздетые, а
ты совсем с ума выжил... Что мы есть зимой будем?.. Ты о детях
подумал? Думаешь, они тебе спасибо скажут?.. Не дождешься...
Посмотри, крыша совсем худая, соломенная... Вон у твоего друга
Курто дом новый, крыша железная, а работа какая! А ты как был
без штанов, так и помрешь голым... После твоего ареста я
последнюю любовь свою продала - свадебное платье. Это ведь
последняя память моя об отце и братьях была, а я не пожалела
- продала... Всю зиму на эти деньги жили... Так ты думаешь,
твои родственники это поняли или спасибо сказали? Даже не
вспомнили... А ты совсем очумел...

Снова промолчал Цанка, лег спать безмолвно.

А на утро вышел во двор и сказал громко:

- Пойду-ка я на кладбище, почищу могилку отца, сына, Кесирт.

- Чего? - вскричала Дихант, подбоченилась, надулась, встала
в угрожающую позу.

- Ты поменьше кричи, - говорил строго Цанка, пытаясь скрыть
усмешку в глазах, - бери-ка мотыгу, пойдешь со мной.

- Ха-ха-ха, - засмеялась злобно Дихант, брови сошлись у нее
на переносице, глаза сузились, мгновенно налились кровью. -
Ты что, ненормальный? Ты думаешь, что я буду ухаживать за
могилкой какой-то сучки...

Она еще что-то хотела сказать, но хлесткий, со всей злостью
нанесенный удар мужа опрокинул ее навзничь. Она хотела встать
и закричать на всю округу, но увидела перед собой дикое,
свирепое лицо. Цанка колотила нервная дрожь - задуманная игра
в мгновение переросла в реальность, незабытой злобой
отозвалась в сознании.

- Ты пойдешь, пойдешь, свинья, пойдешь как миленькая... - с
широко раскрытыми глазами шипел в ее лицо он. - Я тебе докажу,
что моя жена не сучка и не блядь, а ты выросшая на дармовых
харчах скотина недобитая... Вставай, бегом... Уберешь все
кладбище, а после этого я выгоню тебя из своего дома, как
последнюю тварь... Вперед на кладбище!.. Быстрее!

Вечером Цанка после долгих уговоров матери и брата все-таки
позволил жене вернуться в дом к детям. Закуривая папироску,
как бы нечаянно бросил брату:

- Может, на два-три месяца хватит этой профилактики, а
вообще-то надо хотя бы раз в месяц... Любят они это дело.

Басил засмеялся, хотел что-то спросить у брата, однако в это
время из-за угла послышался стук копыт, показался милиционер
Темишев Бекхан.

- Совсем опаскудился наш сосед, - тихо сказал Басил брату.

- Еще бы - работа у него такая, - ответил ему Цанка.

Всадник подъехал вплотную к братьям, не сходя с коня сухо их
приветствовал, после чисто ритуальных вопросов о житье и бытье
попросил старшего Арачаева поехать в Ведено и стать на учет.

- Ты что это явился? - крикнул ему зло Басил. - Не видишь, что
Цанка только вернулся, дай человеку отдохнуть, прийти в себя.

- Таков закон, - сухо отреагировал Темишев.

- Какие у вас законы? - сделал шаг вперед Басил, еще что-то
хотел сказать, но Цанка резким жестом остановил его. Эта сцена
ему была знакома: он вспомнил, как тот же Темишев приходил к
его дяде Баки-Хаджи, и как так же возмущался младший Косум.

- Когда надо стать на учет? - спокойно глядя в глаза
милиционера спросил Цанка.

- Положено в течение трех дней. Они прошли. Так ты хотя бы
завтра пойди, а то могут быть неприятности.

- Да, ты этому научился, - прошипел зло Басил.

- А почему в Ведено? - пытаясь перебить брата, спросил мирно
Цанка.

- Теперь мы в Веденский округ входим, - ответил Бекхан, дернул
легко поводья. - Комната номер девять, - сказал он, уже
находясь спиной к братьям.

- Мразь большевистская, - бросил ему вслед Басил.

Цанка вновь одернул резко брата.

- Ты уже не маленький, и видишь, что творится вокруг, а
бросаешься словами.

- Да пошел он...

- Замолчи, дурак, не хлебнул ты горя... И не дай Бог... Пошли
к матери.

К обеду следующего дня Цанка был в центре Ведено. Райцентр
преобразился. Насильно пересилив из своих домов людей, создали
широкую площадь, построили несколько казенных двухэтажных
однотипных домов, поставили памятник Ленину, повесили огромный
транспарант о светлом будущем. Тут же вокруг площади напротив
райкома и исполкома строили большой универмаг, дом культуры
и столовую. Сбоку в тени райкома стояли темные здания НКВД и
ГПУ, между ними ютился комитет комсомола.

Было жарко, душно. Кругом лежали пыль, грязь. Около исполкома
на привязи стояло несколько унылых, облепленных мухами
лошадей. Чуть в стороне, в тени ореха и тутовника, виднелось
несколько бричек местного начальства, на самом почетном месте
стоял черный блестящий автомобиль. Людей практически не было
- все попрятались от зноя.

Цанка медленно подошел к зданию милиции, вытер рукавом пот с
лица, огляделся. Если бы кто знал, как тряслись его коленки,
как он боялся и переживал - познал Цанка, на своей шкуре
испытал всю коварность и бесчеловечность этих органов. У
дверей дежурный милиционер с безразличием выслушал его,
впустил внутрь. Он поднялся на второй этаж, остановился у
девятого кабинета перевести дух, тихо постучал, дернул дверь.
За большим деревянным столом, заваленным в беспорядке бумагами
и окурками, сидел лысоватый плотный русский мужчина - в форме.
Он мельком, вопросительно глянул на посетителя. Цанка достал
из внутреннего кармана влажную от пота, свернутую бумагу,
буквально на цыпочках подошел к столу, положил осторожно на
край.

Милиционер небрежно взял листок, брезгливо сморщился.

- Что это такое? - гаркнул он. - Как вы обращаетесь с
документом, ты бы ее еще в одно место засунул...

Цанка молчал, боялся сказать лишнее слово.

Начальник развернул бумагу, долго читал.

- Значит, Арачаев явился? Почему не вовремя?

- Как не вовремя? - едва смог возмутиться Цанка.

- Сегодня четвертый день, - не глядя, бросил милиционер. -
Третий.

- Мы все знаем, даже больше, чем ты думаешь, - при этом он
встал, подошел к большому металлическому ящику, долго возился,
наконец достал толстую папку, сел обратно на место, выпил из
граненого стакана остаток остывшего чая, закурил, несколько
раз глубоко затянулся, листая желтые листки в деле.

- Так значит вы на Колыме были, - перешел неожиданно на "вы"
начальник, мотнул в удивлении несколько раз головой. - Да-а-а,
оттуда вы пока единственный вернулись.

Затем он, сидя, не оборачиваясь, несколько раз стукнул кулаком
по стене, крикнул:

- Хава, Хава.

В мгновение в дверях показалась маленькая, смуглая, как
весенняя грязь, с выпученным вперед кошачьим лицом девушка.
Она не посмотрела в сторону Арачаева, даже не поздоровалась,
не мотнула головой, а прямиком на своих коротких кривых ногах
твердой, быстрой походкой подошла к столу начальника.

- На, заполни карту, - сказал повелительным голосом
милиционер.

Хава села с края стола, стала что-то листать, потом достала
чернильницу, долго чистила перо, затем каллиграфическим
почерком выводила какие-то слова на карточке из плотной желтой
бумаги.

Цанка незаметно, как бы переступая с ноги на ногу, сделал один
шаг вперед, наклонился, напряг зрение, с трудом прочитал:
"Арачаев Цанка Алдумович, 1905 г.р.

Осужден в 1930 г. за участие в антисоветском заговоре. Осужден
в 1935 г. за саботаж, вредительство и антисоветскую агитацию.

Религиозен, имеет двух жен. Сын ярого контрреволюционера.
Рецидивист, неблагонадежен".

Когда Хава кончила писать, начальник прочитал ее писанину,
подозвал Цанка.

- Распишись, здесь.

Арачаев не читая поставил подпись.

- А ты что, писать умеешь? - удивился милиционер.

- Научили, пока сидел, - постарался пошутить Цанка.

- Гм, ну ладно... Теперь всё... На сегодня всё. А впредь
необходимо являться каждый понедельник к девяти часам, для
регистрации.

- Как, каждый понедельник? - пожал плечами Цанка, в изумлении
скривил худое, сморщенное долгой неволей лицо.

- А вот так - каждый понедельник, в девять часов утра. Ясно?

- А если я не смогу... Ну, вдруг заболею.

- Мы разберемся, и если надо приедем... Это не все... В
следующий раз надо принести справку с места работы.

- А я не работаю.

- Вот и устраивайтесь.

- А куда?

- Это ваши проблемы.

Вышел Цанка из здания милиции весь потный, побитый, с
затуманенным, погасшим взглядом окинул пустую площадь, еще раз
невольно прочитал кумачовый лозунг о верности пути и неуклюжей
походкой побрел прочь от казенных, злых зданий. Серая ворона,
сидящая в тени карликового декоративного клена, даже не
среагировала на проходящего Арачаева, а только, раскрыв от
жары клюв, часто дышала.

За селом, в густом буковом лесу, стало легче, спокойнее,
привольнее. "И все-таки я на свободе, я дома" - подумал Цанка,
и от этой одной мысли ему стало веселее, радостнее. Он даже
несколько раз припрыгнул, что-то запел, пошел бодрее.

Густой лес лениво шевелил могучими кронами, щебетали в играх
птицы, у небольшого родника друг за другом гонялись
многочисленные стрекозы. Вдоль дороги колониями гнездились
фиолетовые, желтые и красные цветы шалфея, первоцвета и
буквицы. Пахло душицей и переспевшей земляникой, в лучах
знойного солнца светились ядовито-черные шаровидные плоды
бузины. Вокруг как невеста праздничных бело-желтых цветков
ломоноса летали озабоченные шмель и шершень. Над далекой
мохнатой вершиной горы зависло брюхатое ленивое облако. Был
прекрасный, сытый, жаркий июльский день. Арачаев с отвращением
невольно вспомнил Колыму, ее короткое комариное лето,
вздрогнул от пережитого, огляделся вокруг очарованно, глубоко,
сладостно вдохнул, улыбнулся, в блаженстве прикрыл глаза и
весело продолжил путь домой, к матери, к детям, к
родственникам.

...На следующее утро был у конторы местного колхоза. Когда-то
и он был здесь председателем, тогда у него не было не только
конторы, но даже одного стула и стола. Теперь возвышалось
строгое, незамысловатое здание из жженого кирпича, с
маленькими одностворчатыми окнами. Над конторой висел плакат,
призывающий людей к беззаветной любви и преданности Родине и
к самоотверженному, творческому труду. Цанка прошел сквозь
темный, сырой, узкий коридор, попал в небольшую, забитую
людьми комнату. Понял, что это приемная. Из-за закрытой
дощатой двери доносился сытый, барский голос председателя -
Паштаева Апти, сына безродного Ясу.

Арачаев сухо со всеми поздоровался, направился к двери
председателя.

- Там совещание, - вскочила с места секретарь, загораживая
путь.

Пришлось ждать. В кабинете председателя все это время слышна
была только бесцеремонная ругань Паштаева. Наконец дверь
отворилась и из нее гурьбой высыпало съежившихся человек
пять-шесть бригадиров и звеньевых, следом показался
озабоченно-властный председатель.

- Мне некогда, я еду на совещание в район, - гаркнул он
секретарше. - Буду завтра.

Цанка преградил ему путь.

- Салам аллейкум, Апти, - твердым голосом приветствовал он
председателя.

- Во-аллейкум салам, ты ко мне?

Цанка мотнул головой.

- Мне некогда, давай завтра.

- У меня срочное дело, - стоял на своем Арачаев.

- Ну, давай, говори.

- Можем зайдем, - предложил Цанка.

Паштаев засуетился, недовольно вздохнул, посмотрел на часы.

- Мне некогда, - развел он руками.

- Всего пять минут, - настаивал Цанка.

Председатель недовольно развернулся, вошел в кабинет, делая
вид, что сильно занят, сел за стол, не глядя на посетителя
стал возиться в каких-то бумагах.

Арачаев уверенно подошел к столу, сел сбоку, внимательно
вгляделся в лицо Паштаева: председатель отъелся; пухлые
красные щеки в кровянистых прожилках опухли, лоснились жиром
и здоровьем. Густые черные волосы были коротко подстрижены,
аккуратно зачесаны. Сшитый из добротной бежевой ткани воротник
кителя с натугой обтягивал мощную бычью шею. На груди висел
значок с изображением Ленина на фоне алого знамени.

- Ну говори, - не глядя, бросил Апти.

- Мне нужна работа.

Председатель сразу оторвался от бумаг, поднял голову, в упор
глянул в лицо Цанка тяжелым взглядом исподлобья.

- Работы у меня для тебя нет, - твердо заверил он.

- Как это нет? - удивился Цанка.

- Ну нет, что я сделаю... Если хочешь, иди сезонным рабочим,
а может лучше пойди скотником.

- Скотником? Это пастухом, что ли?

- Да, - отрезал председатель, громыхая стулом, встал,
направился к двери.

Кровь хлынула в лицо Цанке, руки его яростно сжались.

- Ты что хочешь сказать, что я буду пастухом? - прошипел он,
не вставая со своего места, от гнева боясь смотреть в сторону
Паштаева.

- Да, да... Других вакансий нет, или ты хочешь сесть на мое
место?.. Больше времени у меня нет, если согласен, пиши
заявление, завтра я подпишу, - и он ухватился за ручку двери.

- Стой! - вскричал Цанка, бросился к председателю, у раскрытой
двери догнал его, в яростном гневе, с выпученными, залитыми
кровью глазами схватил его за грудки кителя, рванул назад. -
Ты что хочешь сказать, что я к тебе пастухом пойду?

- Отпусти, отпусти, - промычал Апти, багровея лицом, его шея
еще больше надулась, стала пунцовой. - Отпусти, сумасшедший.

Цанка не отпускал, тянул в бессилии Паштаева обратно в
кабинет, его губы сузились, посинели, белая пена появилась по
их краям, ноздри вздулись, брови взлетели вверх, на висках
появились черные нити вен.

Председатель рванулся раз, два, хотел избавиться от рук
Арачаева, потом вскричал и с отчаянной силой обхватил мясистой
багровой кистью нижнюю часть лица задиры и резко оттолкнул
его. Цанка потерял равновесие и полетел в сторону, не упал,
изловчился и бросился обратно, однако, получив бешеный удар
кулаком, полетел под стол. Забежали люди, схватили Арачаева,
силой усадили на стул, ругали, успокаивали. Паштаев кричал:

- Вот враг народа, вот кто мешает нам жить... Мало сидел, еще
посадим... Тварь недобитая! Кулак!.. Вы все видели?.. Милицию
сюда...

Слух о драке Паштаева и Арачаева в мгновение ока облетел
Дуц-Хоте. Табарк, Келика, Дихант и Соби плакали, ждали
возмездия властей, нового ареста. Басил и Ески злились на
старшего брата, не знали, что делать. С одной стороны, Цанка
побили, с другой он сам был виноват, что затеял ссору, и
главное - что-либо предпринимать было бесполезно, любой
неверный шаг, тем более против советского руководителя, грозил
неминуемой, беспощадной расправой органов власти.

В ту же ночь после долгих разговоров и колебаний решили
Арачаевы направить к Паштаеву своего соседа Мовтаева Макуша
с целью замирения или просто выяснения обстановки, словесной
разведки.

Миротворец Мовтаев возвратился скоро.

- Я застал его прямо с дороги, - описывал он разговор братьям
Арачаевым, - пьян, как свинья. Говорит, что никуда заявлять
не будет, и все давно позабыл, однако если Цанка еще раз
объявится в конторе, сказал, что изобьет его до смерти.

- Ну скотина, - зло фыркнул Ески.

- Еще посмотрим, - прошипел Басил.

На следующий вечер Цанка взял две бутылки водки и отправился
в гости в директору местной начальной школы - Шидаеву Овте.
Это было последнее место, где он еще мог трудоустроиться.
Литра водки оказалось мало, спасли подпольные загашники
хозяина. Напились до предела, разговор был впечатлительный,
душевный, понятный только им двоим. Хаяли этот строй,
истоптанную судьбу нации, большевистских пособников. В целом
Цанка своего добился - Шидаев обещал устроить его истопником
и заодно сторожем в своей школе.

Когда пьяный Арачаев, качаясь, еле добрел до дома, его ждали
все родственники.

- Тебе прислали повестку в ГПУ, - озабоченно сообщил Басил.

Цанка одурманенным взглядом осмотрел всех, глупо улыбнулся и
как был в одежде повалился на нары ничком, прикрывая свою
бедовую голову обеими длинными худющими после заключения
руками.

Всю ночь он стонал, во сне бредил, мучился, просил Дихант
подать родниковой, студеной воды. На заре вновь явился Басил,
просил, чтобы Цанка встал, отправился в райцентр, говорил, что
шутить с чекистами опасно, упрекал брата в пьянстве, в
распутстве. Однако старший брат отмахивался, лягался ногами,
в похмельном бреду ругал всех и всё, грозил перевернуть все
ЧК и НКВД вместе с ее прислужниками. Поняв, что все
бесполезно, Басил сдался, плюнул на всё и ушел со всеми на
работу в колхозное поле.

Цанка пришел в себя к обеду. С потерянным, виноватым видом
вышел во двор, долго сидел в густой тени ореха, ни о чем не
думал, только курил, тяжело кашлял, мучился от болей в голове
и груди. Веки воспалились, стали тяжелыми, сумчатыми, снизу
фиолетово-бордовыми. Глаза слезились, блестели немой печалью
и непомерной тоской.

Под палящими лучами солнца он пошел к роднику, долго сидел на
берегу, свесив в холодную воду костлявые длинные ноги. Потом
долго купался, пришел в себя, стал в воде кувыркаться,
брызгаться, кричать. Под вечер поднялся в горы, рискуя жизнью,
ползал по козьим тропам, видел много дичи, жалел, что нет
ружья. Под конец, в густых сумерках, забрел случайно, а может
и нет, на скалу влюбленных, с гнетущей тоской вспомнил Кесирт,
прослезился.

Мрак ночи ложился на землю. Дневной зной резко сменила горная
освещающая прохлада. На западе, на дне длинного, искривленного
ущелья, еще пылали слабым заревом слоистые неподвижные тучи.
Все краски летнего яркого дня вмиг погасли, потеряли
многообразие, цвет, жизнь. Всё стало черно-синим,
бесформенным, ровным. Все краски стерлись, растворились в
ночи, только покатые вершины гор еще с трудом выделялись на
фоне дымчато-пепельного неба.

"Все стало однотонным, как при большевиках", - подумал
невольно Цанка, постоял еще немного и вслепую пошел по
каменистым, скользким от ранней прохлады тропинкам вниз к
родному роднику, к Дуц-Хоте.

На следующее утро, в летний зной преодолев большое расстояние
пешком, Цанка явился к зданию ГПУ. Прежнего мандража и страха
почему-то не испытывал, наоборот, стремился побыстрее
встретить неотступных надзирателей, вершителей судеб. В
отличие от здания милиции, у чекистов в помещении царили
торжественная тишина, чистота и таинственная, пещерная
опустошенность. Дежурный лично проводил его до обозначенного
в повестке кабинета, при этом был подчеркнуто деликатен, даже
услужлив.

Арачаева ввели в большой, просторный кабинет. Через пару минут
появился сухопарый пожилой мужчина с морщинистым серым лицом,
голубыми острыми глазами. Он подошел к посетителю, протянул
тонкую, влажную руку.

- Вы Арачаев?

Цанка утвердительно мотнул головой.

- Моя фамилия - Белоглазов Федор Ильич, можно просто Федор,
- улыбнулся он одним ртом, - садитесь, можете курить, я сейчас
приду.

Когда чекист вышел, Цанка, озираясь по сторонам, сел. Прямо
под большим обрешеченным окном стояли спаренные два стола. На
них валялось несколько чистых листков бумаги, стояли графин
воды, пара стаканов, чернильница, лежали две перьевые
изношенные, прокушенные по краям ручки. На стене висел
застекленный портрет Дзержинского. В кабинете стоял застылый
запах табака и бумажной пыли. Было видно, что здесь не
работают, а проводят беседы.

Вскоре появился Белоглазов, следом за ним вошел молодой
парень, чеченец. Последний сел за стол, сделал вид, что занят
своим делом и что-то пишет.

- Так, Арачаев, - пожал свои тонкие ручки Белоглазов, -
подходите вместе со стулом сюда поближе, располагайтесь
поудобнее. Может, желаете водички или чаю?.. Курите, если
хотите.

Цанка что-то невнятно промычал, как бы благодаря, понял, что
затаенное волнение стало потихоньку овладевать им.

- Ну хорошо, гражданин Арачаев, скажите, пожалуйста, вы на
работу устроились?

- Да, - тихо ответил Цанка.

- Куда, кем?

- В школу, истопником.

- А скотником быть не захотели?

Этот вопрос обжег Цанка, он резко вскинул голову, бросил
тревожный взгляд в сторону Белоглазова, сжал плотно скулы,
молчал.

- Так я не понял - почему вы не захотели стать скотником? -
глядя прямо в лицо Арачаева, повторил вопрос Федор Ильич. -
Я болен, здоровье не позволяет, - нашелся Цанка.

- А-а, понятно... А чем вы болеете?

- Легкие у меня плохие, простыл я, сильно болел, еще не пришел
в себя, - жалобно говорил Арачаев.

- Это вы на Колыме заболели?

- Да.

- А какой срок был у вас?

- Какой срок? - прикинулся непонятливым Цанка.

- Срок заключения. На сколько вас осудили?

- Пять лет.

- А почему досрочно освободили?

Арачаев повел плечами, скривил в гримасе губы.

- Видимо за примерное поведение.

Наступила тягучая пауза. Белоглазов достал папиросы, медленно
достал спички, закурил. Встал, заходил молча по кабинету,
исподлобья наблюдая за Арачаевым. Его мохнатые, густые брови
ливневой тучей повисли над сощуренными острыми голубыми
глазами.

- Хорошо... А как вы добирались из Магадана?

- По-разному, - ответил быстро Цанка, оборачиваясь к стоящему
сбоку чекисту.

- Как по-разному? Отвечайте подробнее.

- Пароходом до Новороссийска, а оттуда поездом до Грозного.

- А где вы сели на поезд?

- В Армавире.

Голос Цанка задрожал, подлая судорога схватила дыхание,
какой-то ком подпер горло, он резко кашлянул, почувствовал,
как легкий озноб пробежал по телу.

- А до Армавира как добирались?

- Как попало, по-разному.

- Хорошо... - Белоглазов глубоко затянулся. - А как вы
добирались из Грозного?

- На телеге.

- На телеге или телегах?

- На телегах, - стал злиться Арачаев.

- А почему на телегах? Не хватало одной?

- Мне-то хватало, но земляки решили помочь, ехали попутно...
Я даже не знаю, и не помню, пьяный был.

- Говорят, что вы много подарков навезли, денег.

- Откуда у осужденного деньги?

- Я тоже так думаю, - сел на свое прежнее место Белоглазов.
- Так откуда деньги?

- Какие деньги? - постарался искренне возмутиться Цанка, - а
вообще я ведь получал там зарплату, копил помаленьку... А
подарки - так это мелочь детям, жене, матери.

- Ну хорошо, вот вам лист бумаги, ручка, напишите, пожалуйста,
за что вас освободили и как вы добирались от Магадана до
Дуц-Хоте... Только поподробнее, и с фамилиями и именами
встречающихся и содействующих вам.

- Так я писать не умею, - сделал глупую морду Арачаев. - Как
это не умеешь? - усмехнулся Федор Ильич, - а чьи это отчеты?

Он подал Цанке написанные им отчеты в бытность председателем
колхоза.

- Так это было давно, с тех пор, как вы знаете, мне было не
до ручки...

- Ничего, вспомните... Если что, товарищ Муслимов вам поможет,
- Белоглазов мотнул головой в сторону чеченца, сидящего за
спиной Арачаева, и вышел из кабинета.

Плотно захлопнулась дверь, в кабинете наступила тишина, только
большая черная муха стремительно летала под потолком, иногда
подлетала к окну, в отчаянье билась о стекло, измучавшись,
летела прочь, ища другой выход. "Даже мухам здесь неймется",
- подумал Цанка, обернулся к Муслимову. Смуглый, длиннолицый
молодой человек противно скрипел пером, выводя какие-то
каракули на листке бумаги.

- Здесь можно курить? - спросил Цанка на чеченском.

- Нэт, - ответил Муслимов на русском, не поднимая головы.

Цанка взял перо, обмакнул его в чернильнице, долго тупо
смотрел на чистый листок бумаги, думал о чем-то постороннем.

- А о чем писать надо? - вновь обратился он к молодому
человеку.

- Вэм Бэлаглазов обясил, пэшите об турмэ, об дорогэ из
Могодана в Дуц-Хоте, - с сильным акцентом на ломаном русском
языке кое-как ответил Муслимов.

Цанка усмехнулся.

- А ты что, чеченским языком не владеешь?

- Нэт.

- Да, тяжело не владеть никаким языком, - съязвил Арачаев. -
А откуда ты родом?

- Из Совэтцкого Союза, - не поднимая глаз, ответил молодой
чеченец-чекист.

- Да-а, понятно, - сказал Цанка и приступил к писанине. С
трудом, крупным, кривым почерком Цанка заполнил полстраницы.
Минут через сорок появился Белоглазов. Взял в руки натужный
труд, мотнул недовольно головой, зло усмехнулся.

- Это и всё? - спросил он, садясь на прежнее свое место. - Да,
- твердо ответил Цанка.

- Ну густо, не густо... Ну ладно, для начала пойдет... Вот
здесь поставьте число, распишитесь.

- А какое сегодня число?

- Десятое июля... Вот здесь, - пальцем показал он место для
росписи.

Цанка невольно обратил внимание на этот тонкий, даже изящный,
добротно ухоженный палец. Белоглазов перехватил взгляд
Арачаева, сам с любовью оглядел свои руки, развел с
наслаждением пальцы, стукнул ими по столу легкой барабанной
дробью.

- Ну что ж, Арачаев, хорошо... - наступила недолгая тягучая
пауза, Белоглазов в упор смотрел на Цанка, как бы пытаясь
что-то прочитать в его глазах или просто подавить, сломить,
пользуясь своей безграничной властью и возможностями. - Так,
а что вы можете сказать о председателе колхоза Паштаеве? Ведь
верно, заносчивый, объевшийся человек?

Арачаев только повел плечами, опустил голову.

- Говорят, оскорбил он вас, побил немного, совсем охамел. -
делая озабоченный тон, говорил Федор Ильич.

Моментом кровь хлынула в голову Цанка, сжал он невольно
кулаки, проглотил слюну, вновь промолчал.

- Так что у вас произошло? - не унимался Белоглазов.

Арачаев глубоко вздохнул, посмотрел искоса в лице чекиста.

- Да так, повздорили чуть... Я был виноват... В тот же день
помирились.

Вновь наступила пауза, Федор Ильич барабанил по столу
незамысловатую дробь.

- Хорошо... А что вы можете сказать о Шидаеве?

- Мой директор, - мигом ответил Цанка, - хороший человек.

- Да-а, вот видите, вы отвыкли от гражданки, наивны и
доверчивы, верите людям, а они о вас такое говорят... Ну, я
думаю, вы исправитесь, будете с нами сотрудничать, помогать
нам, ограждать себя и родственников от явной клеветы
окружающих. Хотите знать, что о вас нам сообщили?

- Нет.

- Странно... Даже не спросите кто?

- Нет.

- Удивительно.

- Ничего удивительного, я долго и не раз сидел.

- Ну и как теперь дома, на свободе?

- Дома хорошо, а свобода... - Цанка после этого слова злобно
усмехнулся.

- Да-а, Арачаев, видно не переделали тебя лагеря, - перешел
на "ты" чекист, - это все милиция виновата, не умеют они
работать... Вот мы орган воспитания, и даже исправления
личности.

- Да, это верно - чуть ли не перебил его Арачаев.

- Хм, - ухмыльнулся Федор Ильич, - ладно, иди, отдашь
дежурному пропуск.

Цанка неторопливо встал; попрощался, направился к двери.

- Да, Арачаев, - остановил его Белоглазов, встал, подошел
вплотную, - если захочешь, можем устроить на хорошую работу.

- На какую?

- Ну, соответствующую твоему уровню.

Цанка задумался, опустил взгляд, невольно увидел кожаные,
видимо заморские, коричневые босоножки на ногах чекиста,
невольно сравнил со своими запыленными, пробитыми потом и
солью сапогами.

- А каков мой уровень? - вкрадчиво, тихо спросил он.

- Ну вы ведь работали председателем?

- Так меня за это и арестовали.

- Ну вы искупили свою вину, отсидели, так сказать, теперь
можете принести вновь пользу себе и Родине.

- Спасибо. Я подумаю... Можно идти? До свидания.

На улице в лицо ударил летний зной. Дышать было тяжело, сразу
заболела голова, бешено колотилось сердце, ноги почему-то
подкашивались, стали ватными, тяжелыми, было ощущение, что он
весь день был занят изнурительным трудом. Мечтая побыстрее
удалиться от ненавистного здания, побрел напрямик через
площадь по самому солнцепеку. Свернул на маленькую тенистую
улочку, с трудом дошел до еле текущего, мутного, поросшего
водорослями и тиной лягушачьего арыка, сел на пыльную землю,
прямо из ладоней, жадно, пригоршнями пил темную, вонючую воду,
потом омывал ею голову, после этого глубоко вздохнул,
откинулся назад, опустошенными глазами уставился в одну точку,
ни о чем не думал, только чувствовал страшную усталость и боль
во всем теле.

У бело-розового бутона водяной кувшинки всплыла
оливково-зеленая крупная лягушка, вытаращенными карими глазами
глядела на опечаленного человека, часто моргала глазами,
удивлялась. Над маленькими сочно-белыми цветками водяных
лютиков стаями носились насекомые, по гладкой
зеленовато-болотной поверхности маленького водоема скользили
тоненькие водомерки. Неподалеку в саду затрещали беспокойные
сороки. Липко-противная муха села на мокрое лицо Цанка,
мелкими перебежками прошлась от уха ко рту. Арачаев мотнул
головой, однако муха ненадолго взлетела и вновь опустилась на
том же месте, он снова дернул головой, повторилось то же
самое, тогда Цанка со злостью взмахнул рукой, назойливая муха
улетела. Испугавшись резкого движения, ушла на дно лягушка,
оставляя после себя коричневый, илистый след. К обеду
заголосили петухи, из окна столовой весело запел патефон, по
каменистой площади, разъезжаясь на обед, зацокали копыта
лошадей, заскрипели колеса бричек, важно просигналила машина
первого секретаря райкома.

Рядом с Цанкой остановилась пожилая женщина, внимательно
оглядела его.

- Тебе не плохо, молодой человек? - спросила вежливо она.
Цанка мотнул головой.

- Какой ты бледный! Может, помочь чем? Я здесь живу.

- Спасибо, нана, - поблагодарил женщину, тяжело встал,
пошатываясь, двинулся обратно домой, в родное село.

На окраине Ведено Цанка остановил конный милицейский патруль.
Допрашивали, откуда и куда идет, долго изучали предъявленную
Арачаевым справку.

- Так значит только из заключения вернулся? - спросил один
усатый, видимо старший, чуть погодя продолжил:

- Надо пройти в райотдел для выяснения.

Арачаев ничего не сказал, всем видом показал полную покорность
и безразличие. Милиционеры замешкались. Один из них спешился,
подошел к Цанке, шепнул на ухо:

- Что ты как бестолковый - дай на лапу и иди себе с Богом.

- Нет у меня денег, - врал возмущенно Арачаев.

- Чего разорался, - толкнул его в бок милиционер, - а хоть
курево есть? - при этом слегка стукнул по оттопыренным
карманам штанов.

Цанка потной рукой полез в карман, нехотя достал папиросы.

- Хм, денег нет, а курит папиросы... На, бери свою писульку
и больше на пути не появляйся.

- Хоть одну оставьте, - жалобно сказал Арачаев.

- Тебе вредно, вон посмотри, какой худой и бледный.

Хором засмеялись милиционеры, понеслись мелкой рысью в центр
села. Сквозь желто-серую, поднятую лошадьми пыль Цанка долго
провожал их взглядом, уж больно похож был один из коней на его
родного жеребенка.

- Подонки, - прошипел в гневе он и тронулся под палящим
солнцем дальше.

После обеда зной усилился - стал нестерпимым, удушающим.
Плотное, густое марево тяжелой дымкой окутало горы, ущелья.
Небо стало белесо-голубым, непроницаемым. Жгучий воздух не
позволял глубоко дышать, не наполнял кислородом слабые легкие
Цанка. Тем не менее он шел, не останавливаясь, весь в поту,
дряблый, измученный. Одна мысль ублажала его сознание,
придавая сил и энергии: он твердо знал, что кавказский зной
- это сплошное удовольствие и роскошь по сравнению с
колымскими морозами. И жизнь на Кавказе - рай в любую погоду,
просто эти большевистские подонки превратили весь этот мир в
тягостное существование, создали рай для себя и для особ, к
себе приближенных, а остальных нещадно стали эксплуатировать,
преследовать, добивать морально и физически. Пытались вселять
в умы людей рабское повиновение и преклонение. Думать можно,
работать можно и даже нужно, анализировать и делать выводы
нельзя. Все за тебя обдумано, решено, намечено, но не сделано.
Делать должен ты, и очень хорошо, и при этом не предъявляя
особых претензий и требований. Короче говоря, создали особый
строй, что-то наподобие рабовладельческого, только с небольшой
модернизацией.

Арачаев шел и думал, как это они умеют все знать, все видеть
и слышать? Неужели у них столько осведомителей? Так ведь жить
невозможно.

Мечтал Цанка, что после Колымы будет здравствовать счастливо,
беззаботно, умно, думал, сумеет обойти все эти условности и
преграды, сможет плавно влиться в поток нормального
существования, будет растить детей, весь день работать в поле,
а вечерами слушать рассказы матери, веселиться с друзьями, а
оказалось, что всего этого уже нет, все это чуждо, враждебно,
реакционно и вообще не вписывается в мораль большевизма.

Забоявшись своих дурацких мыслей, Цанка невольно остановился,
внимательно огляделся вокруг, прислушался. "Неровен час, что
эти гады под каждым кустом сидят, в глаза прохожих смотрят,
мысли читают", - подумал он всерьез, с удивлением мотнул
головой.

Больше и думать не хотелось - впереди была только позорная
работа сторожем в молодом возрасте, полуголодное
существование, еженедельные явки в милицию, частые вызовы в
ГПУ, боязнь окружающих, быть может и родственников, вечные
подозрения и преследования и незавидная судьба детей и матери.
"Что я буду делать, как я буду жить?" - подумал с
беспросветной горечью Цанка, почему-то вспомнил физика
Бушмана, сплюнул в досаде, у ближайшего перекрестка свернул
в чужое село. Прямиком зашел в магазин, не мешкая купил
бутылку водки, дорогие папиросы, конфет детям и себе немного
закуски к спиртному.

От сделанных приобретений стало веселее, жизнь приобрела
какой-то смысл, появилась ясная цель - отойти подальше от
населенного пункта, сесть где-либо в тени, желательно возле
прохладного ручейка, выпить, закусить, а там будь что будет.
"Пошли они все к черту, главное я относительно свободный
человек и я у себя в родном краю, среди своих людей", - думал
он, бодро удаляясь от магазина.

                        ***

Как не мечтал Цанка об счастье и спокойствии, как не стремился
к ним, а жизнь и повседневная реальность подавили эти
нормальные человеческие грезы, тяжелый быт незаметно всосал
его в водоворот событий, сделал простой щепкой в коловерти
большевистской стихии и сумасбродства.

Привезенные деньги быстро иссякли, притрагиваться к золоту
Цанка не смел, боялся, хранил на черный день, да и не имел
представления, кому бы можно было продать этот дорогой металл.

В сентябре пошли затяжные дожди. Спасая урожай, всех
трудоспособных жителей Дуц-Хоте погнали в колхозные поля. Под
угрозой вынудили идти работать и Цанка. Неоплачиваемая работа
была в тягость, мучением и издевательством. Добросовестно
работать без оплаты никто не хотел. Каждый вечер после работы
специальные народные дружинники из Грозного и милиция
обыскивали мужчин, боясь, что унесут с поля зерно в карманах.
Женщин не трогали, и те умудрялись приносить домой под
длинными платьями початки кукурузы, фасоль, картофель.

В один из туманных дней от колхозного стада случайно
отделилась дойная корова. Несколько мужчин из Дуц-Хоте
отогнали незаметно ее в ближайший лес, повалили, зарезали.
Ночью женщины перенесли мясо домой.

После этого все Веденское отделение милиции прочесывало два
дня лес в поисках пропавшей коровы. В конце концов кто-то
донес, двух мужчин, участвовавших в воровстве, арестовали,
посадили на три года каждого; бригадира фермы за халатность
осудили на пять лет; на скотника, пасшего стадо, наложили
штраф, а председателю колхоза Паштаеву объявили строгий
выговор по партийной линии с занесением в личное дело. Через
месяц после этого его арестовали за саботаж и осудили на
десять лет. В то же время арестовали директора школы Шидаева
- оказывается, он был шпионом нескольких буржуазных разведок
и нес в народ смуту и вред...

В один пасмурный ветреный день до Цанка дошел слух, что в село
на побывку приехал друг детства - Курто Зукаев. Много ходило
разговоров о нем, говорили, что он большой начальник и
ворочает большими деньгами, что стал важным и заносчивым и что
даже близких родственников не признает.

Цанка скучал по другу, хотел его видеть, мечтал поговорить,
вспомнить прошлое. Несколько раз порывался поехать в Грозный,
желая встретиться с ним, однако братья отговаривали, говорили,
что нечего лезть в закрытые ворота, что мол если бы хотел
видеть сам бы пришел, узнав, что близкий друг детства вернулся
из заключения. Тем не менее Цанка ревновал друга, по-прежнему
любил, мучило его желание пообщаться с Курто, посмотреть хотя
бы раз в его глаза. Весь вечер ходил он по двору, под дождем
грязь месил, все время выбирал - идти или нет, так и стемнело,
мрак лег на горное село. Только Цанка докурил последнюю
папироску, бросил окурок с отвращением за ограду, собирался
войти в дом лечь спать, как услышал шлепающие по грязи
торопливые шаги, тень головы мелькнула в темноте над плетеным
забором и в воротах показалась крупная, мощная фигура. В
первый момент Цанка даже насторожился, легкий испуг прошелся
по спине, и вдруг даже в темноте он различил походку друга,
его горделивую манеру высоко, красиво держать голову,
сдержанно махать руками.

- Курто! - вскрикнул он.

- Цанка!

Они плотно, по-мужски, обнялись, долго так стояли в объятиях.

- Цанка, как я рад, как я рад тебя видеть! - негромко
восторгался Курто; от него несло каким-то сладким запахом
спиртного и едкого одеколона.

Зашли в дом. Дихант, суетясь, выпроводила детей в темную
заднюю комнату, убирала с нар приготовленную для сна
перештопанную грязную постель. Не зная, что подать гостю,
нервничала, сжимала в истерике руки, беспричинно улыбалась,
заходила к детям и там в раздражении кричала. Потом
засуетилась вокруг печи, загромыхала закопченным, с отломанным
горлышком чайником.

- Накрывай быстрей стол! - крикнул возбужденно Цанка.

Его радость была безгранична, давно он не испытывал прилива
таких сладостных чувств, такого внутреннего блаженства и
удовлетворения.

- Дихант, не суетись, я плотно поужинал, - обернулся к ней
Курто, - лучше иди к детям, а мы здесь спокойно посидим.
Хозяйка дома знала, что так поступать нельзя, еще возилась
возле печи, хотя в доме подать гостю что-либо в принципе не
было, сами жили впроголодь. Когда Курто повторил свою просьбу,
она как бы огорченно взмахнула руками - мол, я хотела, но раз
настаиваете - уйду. Понимая ситуацию, Цанка молчал, чувствовал
себя еще ущербнее, чем Дихант, и тем не менее он вновь
прикрикнул:

- Ну давай, сообрази нам что-нибудь.

Стоящая за спиной гостя Дихант скривила в отчаянии лицо,
развела демонстративно руки. Курто понимал ситуацию, полез в
карман, достал много конфет, еще какой-то промасленный
сверток.

- На, возьми это, - вновь обернулся он к жене Цанка, - и
отнеси детям, и посмотри за ними, а мы здесь сообразим
что-нибудь.

С облегченной улыбкой Дихант взяла подарки, смущалась, не
знала как быть; в это время заплакал младший сын.

- Иди-иди, - подтолкнул Курто Дихант, и когда она скрылась,
спросил: - Сколько у вас детей?

- Трое, - ответил Цанка, и чуть погодя добавил: - Вроде ждем
еще прибавления.

- Да, видно, - засмеялся Курто, - время зря не теряете. - А
у тебя сколько?

- Двое, - расплылся в улыбке Зукаев, снова полез в карман,
достал плоскую бутылку, еще дорогих шоколадных конфет, пачку
папирос. - Коньяк кизлярский, - демонстративно поднял он
емкость, посмотрел сквозь напиток на керосиновый свет. - Ты
когда-нибудь пил такой?

- Нет, - махнул простодушно головой Цанка.

- Вот и попробуем, - стал раскрывать бутылку Курто.

После первого бокала долго молчали, Цанка делал вид, что
смакует, хотя ничего так и не понял - привык к водке.

- А ты изменился, Цанка, сильно изменился, - печально сказал
Курто, глядя в лицо друга.

- Да, бывает, а вот ты как был красавцем, так и остался. С
коньяком разделались играючи, после пошли к Курто, там пили
до утра, всё вспоминали, рассказывали друг другу о жизни, о
поворотах судьбы, под утро пели песни молодости, как бы
невзначай вспомнили Кесирт, после этого даже Курто
прослезился. Под утро Цанка проводил друга до Махкетов,
пообещал приехать в гости, с сожалением и грустью расстались.
Ровно через неделю Арачаев Цанка решил воспользоваться
приглашением друга - пошел в Грозный. Город преобразился,
похорошел, стал чище и богаче. От прежнего хаоса и чехарды
ничего не осталось. Чувствовались дисциплина и правопорядок.
Лица людей были в основном строгими, напряженными и даже
напыщенно целеустремленными. Все это напоминало магазин
игрушек, который случайно посетил Цанка в далеком Магадане.
Даже милиционеры, стоящие на перекрестках со свистком во рту,
в своих движениях и во взгляде так закостенели, что казалось
- они находятся здесь вечность, а если и удаляются по нужде,
то строгость и революционная решимость их суровых парафиновых
лиц не изменится.

Найти дом Зукаева оказалось нетрудно, квартира друга
находилась в самом центре города, в одном из новых трехэтажных
кирпичных домов. Цанка, восторженно оглядываясь, поднялся на
второй этаж, остановился в широком подъездном проеме у
большой, красиво отделанной дубовой двери. Долго не решался
постучать, отчетливо слышал биение сердца, наконец несильно
ударил несколько раз кулаком. Тишина. Стукнул еще. За дверью
раздался шум, молодой женский голос что-то крикнул на русском
языке. Щелкнули замки, распахнулась дверь, показалась женщина
лет тридцати, вся смуглая, полноватая, без талии, по-господски
ухоженная. Она с удивлением уставилась на пришельца.

- Вам кого? - спросила она на полузабытом чеченском языке с
горским диалектом.

- Я к Зукаеву Курто, - выпалил Цанка.

- А его нет дома.

- Меня зовут Цанка... Арачаев, я из Дуц-Хоте, я... мы выросли
вместе, - замялся он в дверях.

- Ну... тогда заходите.

Цанка осторожно вошел в освещенный электрической люстрой
просторный холл.

- Это Вам от моей матери, - протянул он небольшой сверток
женщине.

- Да зачем это, - смутилась хозяйка, как показалось Цанке,
несколько брезгливо, одними пальцами взяла накануне тщательно
выстиранную, выглаженную единственную скатерть в доме Дихант.

Внутри этой с болью оторванной от хозяйства старой скатерти
находились домашний сыр, топленое буйволиное масло, немного
сушеного мяса дикого кавказского тура и пара длинных дешевых
конфет, купленных Цанком уже в городе для детей друга. Жена
Курто мягко положила сверток в угол, пригласила гостя в
широкую, светлую гостиную, сама исчезла. Цанка смотрел по
сторонам - дивился; такой роскоши он еще не видел. Кругом
стояла тяжелая, добротная черная мебель. Посредине комнаты
громоздился круглый массивный стол, в углу стояло черное, как
и вся мебель, пианино, на стене висел какой-то рисунок,
изображающий многочисленных зачарованных людей, перед которыми
с кепкой в руках выступал лысый Ленин. На потолке красовалась
большая, видимо дорогая, хрустальная люстра. Из комнаты на
просторную многолюдную улицу выходило сразу два широких окна.
Цанка подошел к ним, стал смотреть сверху на стремительную
жизнь вечернего города.

- Вам налить чай? - услышал он голос хозяйки на русском языке
за своей спиной.

- Благодарю, я дождусь Курто, - также на русском ответил
Цанка.

Хозяйка дома опешила, ее невзрачные губы надулись.

- А Вы чисто говорите на русском. Где Вы так научились? Цанка
улыбнулся.

- У меня была богатая школа.

- А-а-а, после школы Вы что кончали?

- Пока нет, думаю, еще успею, - улыбнулся Арачаев.

- Как Вы сказали Вас зовут?

- Цанка. Арачаев.

- А тебя как зовут? - уже на чеченском спросил он.

- Раиса, можно просто Рая, - все так же на русском ответила
жена Курто.

Она ненадолго задумалась, опустила в напряжении голову.

- Да-да, вспомнила, - просияла Раиса и стала значительно
приятнее, живее, - мне о Вас много рассказывал муж, когда еще
за мной ухаживал... Это у Вас было две жены?

Цанка молча кивнул головой, все так же продолжал улыбаться;
теперь это была не тупая, смущенная гримаса, а естественное
удовлетворение обстановкой, жизнью друга. С небольшой
завистью, а может и гордостью.

- У Вас и сейчас две жены? - не унималась хозяйка.

- Нет, одна.

- А куда делась вторая?

- Ушла.

- Почему?

- Видимо, плохой я был муж.

- Я не понимаю, как можно быть второй женой?! - вскинула она
артистично руками, - какая-то дикость, средневековье!

Она еще как-то выругалась и исчезла вновь.

Цанка долго сидел один. Стало совсем темно, включить свет он
боялся, не знал, как среагируют хозяева. Из кухни до голодного
с дороги Арачаева доносился манящий запах вкусной, обильной
еды.

"Да, живут люди! - подумал он. - И все-таки молодец Курто!..
Такая жизнь! Вот это счастье!"

Цанка после этих мыслей подскочил на месте, легко, с
удовольствием, как ребенок, сидя покачался, с восторгом слушал
скрип пружин кожаного дивана. Позже незаметно задремал.

Неожиданно зазвенел звонок. Цанка встрепенулся, услышал
торопливые легкие шаги, мягкие щелчки замков, потом детский
восторженный крик и мужской смех.

- А чьи это обляпанные чувяки? - нарушил семейную идиллию
бархатный, возмущенный мужской голос.

Смех прекратился, слышен был женский шепот, все говорили на
русском.

- Цанка? Какой Цанка? - спросил тот же голос.

Через мгновение дверь в гостиную раскрылась, хлынул яркий
свет, в проеме показалась фигура Курто. Он включил свет. Цанка
невольно сощурился, встал. Его друг был явно смущен, бледен,
он торопливо подошел к Цанку, не обнимаясь, сухо подал руку.
Следом вошел крупный круглолицый мужчина в очках, на ходу он
расстегнул верхнюю пуговицу шерстяного, ладно сшитого по
пузатой фигуре кителя, подал руку, представился:

- Магомедалиев Ахмед Якубович.

По его взгляду Цанка понял, что это тесть Курто.

Мужчины сели за круглым столом, отец Раисы курил, расспрашивал
Арачаева о жизни в селе, о колхозном движении, о местной
школе. Узнав, что Цанка не имеет образования, настоятельно
требовал, чтобы он пошел учиться.

- Да уже стар я, - смущаясь, отвечал гость.

- Как стар? У Вас еще все впереди, а к тому же учиться никогда
не поздно... Я Вам помогу... Поедете в Ростов на рабфак, через
девять месяцев вернетесь образованным специалистом, заодно,
может, и в партию там вступите... Стране нужны
квалифицированные кадры.

Чуть погодя Раиса и еще одна пожилая русская женщина подали
разнообразный, богатый ужин. Глаза Цанка разбегались, он не
знал, как есть, к чему приступать в первую очередь. Стал
подглядывать за Курто и его тестем. Пытался делать как они,
потом плюнул и стал есть руками, специально не смотрел в
сторону друга, чувствуя сбоку его осуждающий, недовольный
взгляд.

- Цанка, а Вы раньше бывали в городе? - спросил отец Раисы,
откусывая толстый белый хлеб с маслом и черной икрой.

- Бывал много раз... Я даже три года жил здесь.

- Где?

- На Бороновке.

- Где, на Бороновке?

- В тюрьме.

- В тюрьме? - тесть Курто уставился на Цанка поверх очков. -
И давно Вы освободились?

- В тот раз в тридцать четвертом.

- А что, был еще случай?

- Да, я после этого был на Оймяконе, несколько месяцев назад
вернулся.

- Гм, гм, - чуть не поперхнулся толстяк, - ну и друзья, -
сказал в сердцах, вытер жирный рот салфеткой, бросил ее в
тарелку с рыбой, ногами отодвигая стул встал, не прощаясь
вышел из гостиной. Следом, согнувшись, выскочил Курто. Закрыл
дверь. Было слышно, как о чем-то недовольно говорили отец
Раисы и она сама. Цанка все прекрасно понял, тем не менее
продолжал жадно есть.

Вошел весь красный Курто.

- Мог бы об этом молчать, - зло сказал он другу, закуривая
папиросу.

В это время забежала жена.

- А ну брось курить, здесь дети... И вообще, это не проходной
двор.

Курто спешно потушил папиросу, грузно опустился на стул,
руками закрыл лицо, молчал.

Цанка сидел, не зная, что делать; идти ночью было некуда,
могла арестовать милиция. И тем не менее он встал из-за стола,
с жалостью посмотрел на друга.

- Спасибо, Курто... Извини, я пойду.

- Никуда ты не пойдешь, - очнулся друг.

- Мы должны идти в гости, собирайся, - крикнула из прихожей
Раиса.

Курто снова достал папиросу, закурил, протянул пачку Цанке.

- Ты снова куришь, - вбежала разгневанная Раиса.

- Пошла вон отсюда, скотина, - кинулся на нее разъяренный муж.

- Это я из своего дома...

- Да, да, ты, ты - вон, - и он в гневе замахнулся.

Испуганная жена попятилась назад, выбежала из гостиной,
закрывая за собой дверь. Слышен был плач, как собирались дети,
как громко хлопнула входная дверь.

- Извини, Курто, я не хотел... Я пойду.

- Никуда ты не пойдешь. Надоели они мне. Как будто я без роду
и племени. Раз в год кто приедет - возмущаются... Давай лучше
пить, - и он полез в красивый сервант.

Пили снова коньяк. Не успели опорожнить полбутылки, как
появилась Раиса с детьми, только теперь в сопровождении тещи.
Ничего не говорили, только поочередно ходили по гостиной,
якобы убрать посуду, что-то взять или положить в сервант и в
шкаф.

Вскоре Цанка уложили спать здесь же в гостиной на разложенном
роскошном диване. Вначале лежать было мягко, приятно от
нежного белья. Потом стало неудобно - все куда-то
проваливался, в спину лезли упругие пружины. Хотелось идти в
туалет, но было неудобно. Долго не мог заснуть. Думал о друге.
Теперь не знал, жалеть его или завидовать... Узнал лишь, что
после того, как Цанка арестовали в первый раз, послали Курто
учиться в город. Здесь он познакомился с Раисой. (Хотя,
сказать честно, в это верилось с трудом, Курто был очень
красив, по сравнению с женой.) После учился три года вместе
с ней в Москве. Нынче Зукаев стал начальником управления
снабжения системы профессионального, школьного и дошкольного
образования. Это заведение входило в нарком науки, образования
и атеизма, где в свою очередь начальником был тесть Курто...На
заре Цанка встал, тихо оделся, вышел в прихожую, в темноте не
найдя своих чувяк, включил свет, увидел сиротливо лежащий на
том же месте свой узелок, секунду подумал, понял, что выкинут,
взял его воровато, осторожно прикрыл за собою дверь...

                        ***

Стояла осень, тихая, погожая, малодождливая. Буковые и дубовые
горные рощи вокруг Дуц-Хоте угомонились, затихли, стали
прозрачнее, легче. Осенние деревья, как запоздалые девки,
отгуляли расцвет и молодость, поняли, что приходит конец,
взялись за ум, принарядились напоследок - стали цветастыми,
разноцветными, видными. Однако все это уже не помогало,
улетели птицы, нагуляли жир животные, устала природа от
летнего буйства и зноя, требовала тишины, покоя, размышления.

Цанка тоже свыкся с гражданской жизнью, стал потихоньку
подстраиваться под большевистский лад. Нигде не болтал, ни с
кем не спорил, в конфликты не вступал. По возможности скрытно
от всех ходил в лес на охоту, там же в дупле старого дуба
прятал пятизарядную винтовку, оставшуюся еще от Баки-Хаджи -
приносить ее в село, а тем более в дом, боялся. В выходные дни
выгонял всех родственников, даже горделивых Басила и Ески, в
лес на сбор диких даров природы. Чердаки Арачаевых ломились
от собранных ягод шиповника, мушмулы и боярышника, грецких и
лесных орехов, плодов каштана и груши, грибов. Охотиться ходил
далеко от населенных пунктов, боялся, как бы не услышали в
селе оружейный выстрел. Дома всем говорил, что ловит дичь в
капканы. В принципе все всё знали, но до поры до времени
молчали, считали, что Цанка и так отсидел немало, а нынче
никуда не лезет, работает себе сторожем в школе, и ладно.

Как-то в один из понедельников, когда пришел в Веденское НКВД
для отметки, встретился лицом к лицу с Белоглазовым. Улыбнулся
чекист синеглазой, приторно-сладкой улыбкой, подал руку отвел
в сторону.

- Ну как дела, Арачаев? Почему к нам не заходите, а только в
милицию, или они для тебя милее? - смеялся он то ли искренне,
то ли с издевкой.

Цанка в тон ему лицом улыбался, в душе страдал, не ждал он
доброты от этих работников, знал прекрасно, что контакт с
ними, даже самый задушевный, нежелателен, что хочешь не
хочешь, а они обязаны искать врага, в этом их работа, их смысл
существования.

- Ну что, Арачаев, говорят, всю дичь в лечу перестрелял, -
говорил Федор Ильич, все так же загадочно улыбаясь.

- Ничего я не стреляю - на капкан ловлю, - заартачился Цанка,
вынужденная, услужливая улыбка исчезла с его лица, оно приняло
напряженно-жалкое выражение.

- Да ладно, ладно, как-нибудь разберемся, - Белоглазов
посмотрел по сторонам, достал папироску, медленно закурил. -
Ты вот что - надо одно дело сделать.

- Какое? - насторожился Цанка, ожидая самое неприятное.

- Нужен барсучий жир для лечения жены.

Арачаев облегченно выдохнул, инстинктивно напряженные плечи
его расслабились, заметно опустились, теперь он действительно
улыбнулся - просто, скупо, чуть даже по-детски.

- Все сделаю... Вы знаете, - Цанка забыл имя-отчество
Белоглазова, - я сам после Оймякона страдаю легкими... Две-три
недели назад начал пить жир - совсем другое дыхание
появилось... Сейчас самый сезон, они жиру набрались,
отъелись...

У Федора Ильича глаза расширись, загорелись, забегали так, что
Арачаев заметил это, замолчал в замешательстве.

- Ой, Арачаев, за живое задел - я ведь сам страсть как люблю
охоту... А кабаны есть?

- У-у-у, этого добра хоть отбавляй.

- А ты с собаками, аль как?

- Да у нас в лесу и собаки не нужны, постой на тропе с
полчасика - сами прибегут. Тьма их там жуткая.

- А зимой на ночную засаду ходите?

- Конечно - это самое азартное! Так Вы собирайтесь, вместе
пойдем.

Белоглазов сплюнул.

- Нельзя нам, нельзя, - при этом выразительно проматерился.
- Слушай, Арачаев, а нельзя и кабанчика... Я, конечно,
нескромен.

- Не волнуйтесь, - замахал руками Цанка, - только вот как
привезти, у меня нет коня, даже телеги.

Белоглазов чуть задумался.

- У вас там новый председатель колхоза - Диндигов. Скажи ему,
он доставит... Ну, а насчет барсука - срочно, пожалуйста, жена
хворает.

- Не волнуйтесь.

Распрощались коротко, как заговорщики. Когда Цанка чуть
удалился, услышал:

- Арачаев, постой, иди сюда.

Он торопливо, как юноша, бойко вернулся, не бежал, но был
близок к этому.

- Ты больше по понедельникам в милицию не ходи.

- Как это? - удивился Арачаев.

- Я все решу, - сухо, негромко сказал Федор Ильич.

- Большое спасибо.

- Ну, давай.

Через два дня новый председатель колхоза Диндигов Али и Цанка
ночью погрузили на телегу двух молодых освежеванных
кабанчиков, двух барсуков - послали в райцентр.

На следующий день, к удивлению Цанка, даже жена его Дихант
знала об этом скрытом от всех мероприятии, смеялась, говорила,
что воняет от него свиньей.

А еще через день ночью, когда Цанка был на работе, у калитки
школы со скрипом остановилась бричка, с нее грузно соскочил
мужчина, хромой походкой заковылял спешно к зданию. Сквозь
мутное, засиженное за лето мухами окно своей кочегарки Цанка
увидел качающуюся тень, узнал председателя колхоза Диндигова,
выбежал навстречу.

- Не думал я, что среди Арачаевых может быть такой болтун, не
думал, - стал возмущаться он издалека, только увидев в дверях
школы Цанка. - Как ты посмел? Ты что, дурак что ли?

- Ты о чем? - удивился Цанка.

- Сам знаешь о чем, - бурно махал руками здоровенный
председатель.

В темноте не видно было его лица, только несло водкой и
какой-то острой закуской.

- Не знаю, скажи спокойно.

- Вся округа говорит о том, как мы кабанов отвезли чекисту...
Ты знаешь, что теперь будет?

- Я сам удивлен, вчера ночью даже жена меня подколола... Сам
в недоумении.

Наступила пауза, оба не смотрели друг на друга.

- Так как это могло разойтись? - взмахнул Диндигов руками,
ударил ими сильно по крупным бедрам.

- Не знаю, разве что этот чекист Муслимов разболтал.

- В этих горах ничего не скроешь, даже с женой спать опасно
- подглядывать будут.

- Не знаю, как это разнеслось, однако я клянусь, что словом
ни с кем не обмолвился, даже с братьями.

- Да я верю. Знали об этом только четверо: ты, я, Белоглазов
и его помощник. Значит, этот Муслимов.

- Не знаю, я теперь даже стен боюсь.

- Ладно, разберемся... Точнее, с нами разберутся... Вот это
беда - на ровном месте... Какого черта ему эти кабаны сдались,
да и ты хорош, ввязал меня в эту историю.

- Так ведь он сам попросил, - оправдывался Цанка.

- Ладно, спокойной ночи, - неласково буркнул Диндигов исчез
в темноте.

Всю ночь не спал Цанка, ворочался. Оказалось не напрасно,
наутро нагрянул домой наряд милиции, перерыли весь дом, искали
оружие. Ничего не нашли, однако уходя забрали мешок кукурузной
муки и все сушеное мясо диких животных. Перед уходом объявили
- если еще раз узнают, что Арачаев ходил в лес, то будут
действовать со всей пролетарской строгостью, то есть как
обычно - арестуют.

- А если за дровами? - наивно интересовался Цанка.

- За дровами только по письменному разрешению лесхоза и при
нашем уведомлении... И еще, каждый понедельник в девять
ноль-ноль на регистрацию в райотдел, твои каникулы кончились.
Тем не менее эти угрозы не возымели действия на Арачаева. В
неделю раз он обязательно уходил в лес. Без мяса, без еды
большая семья не могла бы существовать. Однако не это было
главное. В лесу он чувствовал себя человеком: свободным,
счастливым, полноценным. Только там, среди дикой, чистой
природы, он обретал желанное спокойствие, душевное равновесие.
Без леса, без этих гор, без этих изнурительных, рискованных
переходов по узким звериным тропам он не представлял себе
жизни. Азарт охотника овладел им, дикая природа оказалась
сродни его характеру, его мировоззрению. Только это осталось
его единственной отрадой и забавой в жизни.

Ходил Цанка на охоту только один, даже собак не брал, к тому
же тех настоящих охотничьих собак, как у его деда Баши-Хаджи,
в округе и не осталось. Кругом были одни безмозглые дворняги.
Иногда во время прогулки по горам его обуревала авантюрная
мысль найти золотого барана Чахи, тогда он целыми днями в
беспорядке где-то копался, строил планы, выпытывал, чертил
какие-то схемы. Устав, ругал себя, корил в алчности и
дармоедстве, вновь увлекался охотой, с наслаждением бегал по
скалистым просторам.

...В самом начале зимы в школу пришло сообщение, что из
Грозного в Дуц-Хоте направили нового директора - женщину. (До
этого функции директора выполнял абсолютно безграмотный завхоз
- Дибиров Мухарбек.) В послании, доставленном в школу
участковым милиционером, на магическом бланке райисполкома
сообщалось, что прислана по распределению наркома образования
Кухмистерова Эллеонора Витальевна - директор начальной школы
селения Дуц-Хоте, Веденского района, и что она в данный момент
ожидает организации транспорта для переезда из общежития
Шалинского РИК до места назначения. В конце письма
предписывалось всем органам власти содействовать исполнению
данного письма.

После долгого собрания завхоза и трех учителей местной школы
было выработано мудрое решение - послать в Шали
сторожа-истопника Арачаева.

- Да как я поеду, у меня ведь нет коня! - возмущался Цанка.

- Что ты орешь? - успокаивал его завхоз. - Я для тебя дело
делаю. Ты знаешь, какая она красивая и молодая?! Был бы я
твоих лет, послал бы я тебя - сам бы на руках принес... Еще
благодарить меня будешь, дурень.

Пришлось Цанке идти с просьбой к председателю колхоза.
Диндигов встретил Арачаева всегдашним водочным запахом и с
раздражением.

- Откуда у меня лошади, откуда у меня транспорт, на весь
колхоз всего девять кляч, и тех, говорят, надо сдавать к
Новому году на нужды Армии... Даже не знаю, что делать, и тут
еще ты со своими дурацкими просьбами... Да и вообще не пойму
я, когда это Арачаевы коней просили, - ведь у вас всегда
табуны отборных коней были?

- Были, да с большевиками уплыли, - с ехидцей, жалко
усмехнулся Цанка.

- Что шумишь, что болтаешь? - замахал руками Диндигов. - Сам
знаешь, у них везде уши и глаза.

Он подошел вплотную к Арачаеву, взял за локоть отвел в
сторону, как бы сторонясь председательского стола.

- Я тебе забыл сказать, - шептал он перегаром в ухо Цанка, -
ведь Белоглазова то ли перевели, то ли посадили, но то, что
нет его в нашем районе, это точно. Так что и наши дела худы...
А ты со своей директоршей пристал.

Наступила пауза, оба оценивали ситуацию, делали хладнокровный
вид, хотя внутри у Цанка что-то дернулось, даже напоминание
об органах власти вызывало в нем неприятные, какие-то
надрывающие чувства. Тем не менее улыбнулся, махнул рукой.

- Туда ему и дорога, дай Бог, чтобы всех их отсюда убрали.

- Что ты городишь? Говорят, он был более-менее человечным, а
кто будет взамен, кто знает?

- Брось ты об этом, - пытался уйти от этого разговора Арачаев,
- ты мне транспорт дашь или нет?

- Ой, как вы мне все надоели. Думаешь, ты один, приятель? Вся
округа в колхоз просить приходит.

- Я-то ведь не для себя. Ведь директора школы везем, а она,
говорят, молодая, красивая, умная, русская... Наших детей
учить она будет.

- Как ты мне надоел? Ладно, дам, только отстань.

Они попрощались, и Цанка уже выходил из конторы, когда его
догнала секретарь председателя с просьбой вернуться.

- Так давай выпьем по сто грамм, - говорил Диндигов Цанке,
доставая из тумбочки начатую бутылку водки, скудную закуску.
- А то в первый раз ко мне зашел и без угощения - даже
неудобно.

Выпили по одной, быстро пропустили вторую - говорили о погоде,
урожае прошлом и будущем, и вдруг Диндигова озарило:

- Слушай, Цанка, что мы будем зря телегу гонять в Шали и
обратно, ведь я должен завтра туда по делам ехать. Может быть
я и привезу ее... Давай письмо... - он с трудом прочитал
текст. - Эллеонора Витальевна. Ну и имя! Так значит, говоришь,
молода и красива?

- Да, - кивнул Цанка.

- Ну ладно, не будем ведь мы на простой телеге везти директора
школы, тем более женщину, да еще русскую... Сделаем
по-человечески, я сам заеду, на бричке привезу... Так что не
волнуйся...

После этого вышел Арачаева провожать до дверей конторы. Хлопал
по плечам, как друга, радовался. А через день в ранних
сумерках у калитки школы остановилась знакомая бричка.
Дежуривший в школе Цанка по звуку понял, что приехал
председатель, не выглядывая в окно, выбежал встречать гостей.
В дверях в упор столкнулся с Диндиговым. Глаза председателя
горели гневом.

- Ты негодяй, - проворчал он, - "красавица-красавица", какая
к черту красавица - пугало огородное.

- Ты что шумишь? - перебил его Цанка.

- Как не шуметь? Из-за твоей брехни два дня мучился... Какой
она директор - с голоду вот-вот помрет.

- Да перестань ты, - толкнул председателя Арачаев, - вдруг она
понимает.

- Ни черта она не поймет, не здешняя... Короче, забирай свою
"красавицу", врун несчастный.

Из-за спины Диндигова показалась тень. Цанка мельком бросил
взгляд и сам ужаснулся - перед ним стояла высокая, точнее даже
просто длинная, худющая девушка, в очень коротком, куцеватом,
поношенном тонком пальтишке. На ногах поверх не по размеру
больших, залатанных в пятках шерстяных носков домашней грубой
вязки были одеты поношенные грубо перешитые летние штиблеты.

- У тебя водка есть? - отвлек Цанка от девушки вопрос
Диндигова.

- Нет, - продолжая с удивлением смотреть на нового директора,
ответил отвлеченно Цанка.

- Никогда у тебя ничего нету, - пробурчал недовольно
председатель, потом, обращаясь к своей попутчице, на русском
языке сказал короткое "До свидания" и тронулся к выходу со
школьного двора.

- Погоди, а ее вещи? - крикнул вдогонку Арачаев.

- Все ее вещи в ее руках, - не оборачиваясь, крикнул Диндигов.

Цанка только теперь обратил внимание на маленький сверток в
руках приезжей.

- Я Арачаев Цанка - сторож и истопник в этой школе, - сказал
четко, по-военному он, - добро пожаловать в начальную школу
Дуц-Хоте.

- Здравствуйте, - мягким, грудным голосом ответила девушка,
чуть улыбнулась, - меня зовут Кухмистерова Эллеонора
Витальевна.

- Заходите, - он широко раскрыл дверь, пропуская вперед нового
директора.

Размещающаяся в бывшей мечети начальная школа Дуц-Хоте имела
всего шесть комнат и подсобку, вроде кладовой, где обычно жили
сторожа Цанка и его сменщик - глубокий старик Мовтаев Макды.
Одна из комнат была отдана под учительскую, в ней сидели
четыре полуграмотных местных учителя, завхоз, и еще одна
маленькая комнатенка была оборудована под кабинет директора,
туда и провел Цанка Эллеонору Витальевну.

- Сегодня одну ночь Вы проведете здесь, а завтра завхоз
предложит Вам жилье, - сказал Цанка, проводив девушку в
кабинет директора.

Кухмистерова растерянно огляделась, в помещении было темно,
мрачно, сыро. Через минуту Цанка принес керосиновую лампу,
стало чуть веселее, живее.

Кабинет директора представлял собой четыре голые стены с
портретом Ленина, тусклое маленькое оконце, два списанных в
райкоме стола, четыре стула. К приезду директора завхоз из
дома на одну ночь принес что-то наподобие матраса, твердую,
их спекшейся бараньей шерсти подушку и такое же
невыразительное одеяло.

- Сегодня только так, а завтра, надеюсь, будет более
комфортно, - извиняясь, говорил Цанка.

Эллеонора Витальевна вздохнула, как-то неуклюже села на
скрипучий стул.

- Благодарю, - тихо вымолвила она, - извините, пожалуйста, как
Вы сказали Вас зовут?

- Цанка, Арачаев.

- А отчество?

- Я не барин, можно по-мужицки, - улыбнулся Арачаев.

- И тем не менее.

- Отца звали Алдум.

- Значит Цанка Алдумович.

- Видимо так, но это лишнее.

Кухмистерова посмотрела по сторонам, положила свой хилый
сверток на стол.

- Вы прекрасно говорите по-русски. Где Вы научились?

Арачаев только хотел рассказать о своих "университетах", но
в это время с шумом хлопнула входная дверь и послышались
торопливые шаги Дибирова Мухарбека. Маленький, от природы
полный завхоз вихрем влетел в крошечную каморку кабинета
директора. Он принес с собой терпкий запах чеснока, сырость
и суету. Видимо от его резких телодвижений слабый огонек в
керосинке замигал, задергался, оставляя на стенах неровные
тени длинного, худого Арачаева и короткого неуклюжего
Дибирова.

Завхоз знал всего три русских слова: "зрасте", "спасибо" и
"харашо". Пытаясь показать свои познания, он разом вымолвил
эти слова новому директору, потом резко замолчал, ожидая
реакции нового руководства на его широкие познания. Поняв, что
впечатлений никаких нет, он всмотрелся в Кухмистерову, сделал
вперед решительный шаг, уперся в нее глазами, удивился.

- Да что это за директор? - воскликнул он на чеченском языке.
- Да это ведь ребенок! Да она вот-вот разорвется от худобы.

- Что ты болтаешь? - вмешался Цанка, отстраняя завхоза от
девушки. - Что ты впился в нее своими выпуклыми глазами?

- Слушай, я-то думал, что это действительно директор будет,
а это... - и он мотнул небрежно рукой.

Эллеонора Витальевна, видимо, понял суть разговора,
отвернулась в сторону темного проема окна, еще ниже опустила
голову.

- Ты посмотри, во что она одета? - не унимался завхоз. -
Ладно, хватит болтать, ты совсем обнаглел, - рассердился
Арачаев, сжимая с силой локоть Дибирова и выталкивая его
наружу.

- Ну ты полегче, полегче, - завизжал Мухарбек, - я как-никак
здесь заведующий хозяйством, и вообще...

Уже в коридоре он освободился от больших, крепких рук
Арачаева, встряхнулся, и когда дверь за ними прикрылась,
залился едким, несдержанным смехом.

- Что это за чучело? - сквозь смех лепетал он, притворно
схватив живот. - Ну и директора прислали, да ее саму надо в
школу послать!.. Ха-ха-ха, так она до утра вряд ли доживет...
Он еще что-то хотел сказать, однако Цанка грубо, с силой
толкнул его к выходу, выкинул наружу.

- Ну-ну, ты поосторожнее, мал еще со мной так обращаться, -
уже с напускной строгостью возмущался Мухарбек, потом сделал
попытку зайти обратно и, уже в закрытую дверь, крикнул: - Ты
смотри там с ней поосторожнее, а то сдавишь нечаянно в
объятиях - ребра сойдутся... Ну и повезло тебе, Цанка!..
Смотри, жена узнает...

Когда Арачаев вернулся в кабинет директора, Кухмистерова все
так же сидела на скамейке, только теперь она вся согнулась,
сгорбилась, опустила голову.

- Не обращайте на него внимание, - извиняясь, сказал он,
неловко стоял в дверях, потом нашелся: - Вы, наверное,
проголодались с дороги?

Эллеонора Витальевна молча мотнула головой, мол нет.

Цанка пошел в свою комнату-конторку, через пару минут
вернулся, неся в руках маленькую, прокопченную алюминиевую
ка