Часть вторая

Долго горевал Арачаев Цанка, стоя на коленях, в русле
пересохшего родника. Наконец, к нему подошел Гойсум и легонько
дотронулся до плеча.

- Цанка, вставай, пошли, - приглушенно вымолвил он.

Старик не двигался с места.

- Вставай, Цанка, - вновь попросил Дациев, - Нам надо
похоронить Дакожу.

- А-а, - встрепенулся Арачаев, - да, надо.

Он хотел встать, но занемевшие, окостенелые конечности не
подчинились. Цанка еще раз попытался приподняться и бессильно
повалился. Тогда Дациев мощными руками подхватил старца,
поставил на ноги и помог ему взобраться на невысокий, крутой
берег.

Они пошли вниз по пологому, раскисшему по ранней весне, склону
горы, в направлении родного села. Кругом царила гробовая
тишина. Не было слышно птиц. Даже неугомонные вороны и сороки,
и те улетели подальше от ужаса смертельной канокады, от
обезумевших людей. В спину путников дул порывистый, сырой,
западный ветер. Туман постепенно рассеялся, уполз по
расщелинам, в глубокие котловины ущелий. Прямо над Дуц-Хоте
небо слабо прояснилось, стало молочно-голубоватым,
бездонно-далеким. На вершине горы Эртан-Корт, в сизой, густой
облачности обозначился слабый, золотистый контур, весеннего
солнца. Под натиском порывов ветра зашатались недовольно голые
кроны высоких чинар. Южные склоны гор полностью оголились от
снежного покрова, в слабеньком солнечном свете отсвечивались
темно-коричневыми красками прошлогодней листвы. Кое-где в
проталинах появилась застенчивая, хилая зелень.

- Самое время черемшу собирать, - сказал Гойсум.

- Какая черемша, - печально вымолвил Цанка, - ты разве не
знаешь сколько сбросили эти изверги с самолетов и вертолетов
в наши леса. Даже корове пастись негде. Сколько людей и
животных уже подорвалось в окрестностях села. Только по чистой
тропинке ходить можно, и то надо глядеть под ноги, а если
расслабишься - взлетишь в небо.

Вновь пошли молча. В селе одиноко, жалобно замычала корова.
Навстречу путникам прибежала какая-то облезлая, старая собака.
Она услужливо замахала куцым хвостом, слабо, заискивающи
заскулила, путаясь в ногах людей, описывала вокруг них
замысловатые круги. А в низине, в хаотическом беспорядке
темнели, мрачные строения покинутых жилищ Дуц-Хоте.
Обезлюдевшее село выглядело печальным, подавленным,
отторгающим. Какой-то колдовской, даже зловеще-ядовитый дух
витал в воздухе над одичалым поселением. Страшно горестные
чувства вызывал вид осиротевших строений родного села.

Гойсум вдруг встал, как вкопанный. Жестом остановил попутчика,
внимательно прислушался, даже приоткрыл рот от напряжения.

- Цанка, летят вертолеты, - испуганно выдавил он из себя.
Вновь погрузились в слух.

- Да, вертолеты, - крикнул Гойсум, и зрачки его в волнении
забегали в широкораскрытых, беспокойных глазах, - они летят.
Побежали вниз, в село. Побежали быстрее! Они нас расстреляют.
Надо в укрытие бежать.

- Беги Гойсум, беги быстрее, - толкнул его в плечо старик, -
я тебе говорю беги! А мне бежать уже некуда, да и незачем.
Отбегался я от них за свой век. А ты беги, беги скорее, я тебе
приказываю.

Дациев торопливо побежал в сторону села. От большой прыти он
скользил, пару раз упал, большие комки грязи летали полукругом
от его часто двигающихся сапог. Наконец, он скрылся в селе.
Теперь уже и Цанка стал отчетливо слышать зловещий шум.
Издалека, по махкетинскому умению, чуть ниже серой мглы туч
ползли черные точки. Они летели парами, всего четыре
вертолета. Из-за слабого зрения Цанка они показались, как
навозные мухи. "Да, почуяли падаль", - пробормотал он.

Чем ближе подлетали вертолеты, тем сильнее становилось чувство
страха, беспокойства, бессилия. Хотелось бежать, скрыться или
в конце концов запрятать куда-нибудь пугливую голову. "Чем
больше живешь, тем больше хочется жить" - с горестной усмешкой
подумал старик и свернул от слякостной дороги в сторону густых
кустарников терна, боярышника, мушмулы. В полушаге от
безлиственных зарослей он остановился, неожиданно задумался.
"Какой же я в конце концов подонок?! Даже теперь, после
стольких лет жизни, после такого небывалого горя, как
исчезновение родника, я все еще дрожу над своей никому
ненужной жизнью, цепляюсь за нее, хочу скрыться от врага в
каких-то кустах. Хочу еще жить, о чем-то мечтаю... Тьфу, на
тебя - старый осел, - плюнул он слегка сам на себя, - да это
будет счастьем, если эти изверги меня расстреляют. О такой
участи мне только мечтать надо... Неужели это конец?... Только
бы сразу и основательно... Ну, где же ты, лети сюда, мерзавец.
Все летите сюда. Стреляйте, бомбите, взрывайте, вкопайте в
землю. Все что могли вы сделали, теперь убейте и будьте
счастливы и свободны... Летите сюда, летите" - и старик
замахал ожесточенно руками.

Вертолеты тем временем долетели до села. Яростный шум их
двигателей бешенным ревом заполнил пеширскую, окруженную
горами, Вашандаройскую долину. Из-за раскатистого эхо этот
зловещий вой многократно усиливался и наводил еще больший
страх и трепет на все живое в округе. Железные машины медленно
облетали село, иногда надолго зависали на одном месте.
Неожиданно один вертолет отделился от группы и стремительно
полетел в сторону Арачаева. По мере приближения огромной,
рычащей махины, внутренняя бравада старика куда-то исчезла,
улетучилась от мощного вихря лопастей вертолета.

Коленки старика предательски задрожали, стали сгибаться в
бессилии. Его длинные руки повисли безвольно вдоль тела,
потянули вниз, к спасительной земле, обвислые плечи, длинную
согнутую спину, тонкую, испещеренную глубокими морщинами,
рыхлую шею, и бредовую голову. Необузданный страх и паника
овладели им. Теперь задрожало все хилое тело. Во рту яростно
колотили неровную дробь вставленные челюсти. Он попятился
назад, ему не хватало воздуха, он задыхался. Этот неукротимый
рев давил на каждую клетку старца, он все нарастал, оглушал,
давил мощью на барабанные перепонки. Вертолет стремительно
приблизился и казалось вот-вот раздавит его в рыхлой земле.
У Арачаева в страхе широко раскрылись серо-голубые,
по-стариковски блеклые глаза. Он хотел зажмурится, стремился
хотя-бы не видеть этого ужаса, но глаза не подчинялись ему,
они в смертельном страхе впились в эту огромную дьявольщину.
И вдруг, сквозь свои увеличительные, толстые линзы, Цанка
увидел в кабине нависшего над ним чудовища две хохочущие рожы
летчиков. Глаза старика несколько раз моргнули, сузились,
резко поменяли выражение, загорелись в гневе. Скрежущий ток
стыда и досады прошиб его от головы, по позвоночнику, до самых
пят. "Хм, - усмехнулся Арачаев, и потом подумал, - скотина
старая. Ты и сейчас для себя жизни хочешь, дрожишь пред этой
мерзостью, боишься умереть! Трус, раб, ничтожество!"

Цанка сделал шаг вперед. Один. Второй. Его старое лицо
исказилось в ненависти, в ярости собрался комок на переносице,
челюсти сжались в упрямой решимости. Он в злобе сжал свои
большие кулаки, и угрожающе замахал ими.

- Я-я-а-а, - закричал громогласно Цанка, пытаясь перекричать
рев машины, - Не паду я пред вами на колени! Нет! Не ждите,
гады... Ну, что вы? Стреляйте. Стреляйте подонки. Вертолет
сделал круг, вновь повис над стариком. Теперь Цанка видел, что
физиономии летчиков стали серьезными, даже озабоченными.
Машина все ниже и ниже опускалась над ним, яростный ветер все
сильнее и сильнее давил сверху на Арачаева, но он не желал
сдаваться: широко расставив ноги, он упрямо стоял в
неподвижности. Только папаха и очки разлетелись у него в
разные стороны, ветер с силой истерзал полы его длинного
пальто.

- Врешь, сволочь! Не собьешь меня воздухом! Не такой уж я и
пустой, чтобы падать пред тобой от одного ветерка, - кричал
Арачаев, - Что ты над дедом измываешься? Нашел достойную твоих
сил жертву?... Даже со мной ты не справишься, дрянь паршивая.
Ну, стреляй, стреляй... Издеваешься? Я в твои годы, с голыми
руками на танки шел. А ты...?

Адская машина вновь отлетела в сторону, сделала небольшой
круг. И вдруг, подлетая к Арачаеву, вертолет резко накренился
и огромные лопасти стремительно закружились прямо над головой
старика. Ему стало не хватать воздуха, он задыхался в этом
кошмарном вихре, и все-таки он увидел, или ему показалось, что
он видит перекошенную в жестокости морду летчика.

Старик не устоял. Ураганный вихрь свалил его наземь. Он упал
навзничь, потом уперся руками, еще хотел встать, но не смог.
Мощная, железная сила придавила его всем весом к земле, не
давала дышать, просто жить. Из последних сил он сумел
перевернуться лицом к земле, закрыл старую голову обеими
руками. Ему представилось, что федеральные солдаты раскрыв все
двери вертолета смотрят на него, хохочут, и даже плюются. Вот
старику показалось, как один смачный плевок упал прямо на его
лысый затылок. Он это явно чувствовал, однако поднять голову
и что-либо сделать уже не мог. Не было сил, не было желания,
воли, страсти. Он иссяк... Он смог только заплакать, и потом
просто отчаянно зарыдать, уткнувшись длинным носом в грязь
родной земли... А его все давили, давили лопастями, прижимали
к земле. Долго измывались, но из гуманности и воинского
достоинства не стреляли в старика...

Когда вертолеты улетели Гойсум нашел Арачаева лежащим в той
же позе. Он его еле поднял, взял с земли замазанную в грязи
папаху и очки, и они медленно двинулись вниз по дороге, к
опустевшему селу.

Цанка с трудом дошел до дома. Все его тело ныло, болело. В
душе творилась невообразимая чехарда. Он был в полном
смятении. Его, закаленный тяжкими испытаниями и невзгодами,
стойкий, казалось бы, дух, был полностью надломлен. Он дожил
до полного краха, до невосполнимых потерь. Мало того, что
родной народ под гнетом истребления покинул родные очаги;
дополнительно к этому случилось ужасное - высох родник. Однако
и на этом страдания не кончились. Его на старости лет обваляли
в грязи, при этом издевательски хохотали и даже плевались.
Дожил! А может это дети моих однополчан, друзей?

С этими печальными мыслями, прямо в грязной одежде, он лег на
нары и обессиленный быстро забылся во сне.

- Цанка, Цанка вставай, - будил его в сумерках Гойсум, -
Проснись Цанка. Ты спишь как убитый.

- Лучше бы убили меня, - сонным голосом прокряхтел старик.

- Ты ничего не слышал? - испуганным голосом спрашивал Дациев
старика.

- А что еще случилось? - поднимаясь, недовольно проворчал
Цанка.

- Наше село окружили. На всех, трех дорогах из села стоят
танки. Их море.

Тяжело опираясь обеими руками, кряхтя, Арачаев встал.
Ядовито-зеленая слизь, появившаяся в уголках глаз не давала
старику полностью раскрыть веки. Он достал из наружнего
кармана грязный платок и долго им протирал глаза, потом очки.

- Гойсум, родник ожил? Вода пошла? - с надеждой спросил Цанка.
Дациев только печально покачал головой.

- Ну, чтож, - неестественно бодрым голосом продолжал старик,
- Богу виднее. А я сегодня даже не помолился... Гойсум, ты
лучше разведи костер в печи, и чайник поставь, и тепло будет,
и веселее... А вот на твоей свадьбе - тамадой я буду сидеть.

- Ты лучше о Дакожи подумай, - перебил старика Гойсум.

- Ой, забыл совсем, - переменился голос Цанка, - А если честно
лучше бы я был на ее месте.

Старик долго молился. Потом пили чай. После этого Цанка
сказал:

- Гойсум, Это война. Время тяжелое, страшное. Кому-либо что-то
говорить, советовать - бесполезно. В таких ситуациях брат -
не брат, друг - не друг. Тяжелое время. Ты это прекрасно
видишь. Ты человек и так несчастный, и говорить что-то в
данных обстоятельствах глупо. Но тем не менее, раз выпала нам
судьба, надо до конца быть человеком... Я стар, и слаб. Помоги
мне вначале похоронить Дакожу, а потом видимо ты и меня
похоронишь... Сердце болит, давит камнем раскаленным. Грудь
распирает... Ой, тяжело мне. Когда же все это кончится?...
Гойсум, очень прошу, не бросай меня как собаку, похорони
по-людски... Может я хоть этого достоин.

Когда совсем стемнело двинулись на кладбище. Гойсум шел
впереди, нес на плечах труп погибшей Дакожы. Следом волочился
Цанка.

- Ты представляешь, Гойсум, - удивлялся старик, - за последние
тридцать шесть лет, я впервые пошел на кладбище будучи в
Дуц-Хоте. Это какой-то знак, предверие чего-то. Наверное
отмучился? Наконец-то.

Небо над селом часто озарялось зажигательными огнями. Тогда
оба дуцхотовца бросали неживую ношу на землю и рядом ложились
сами. С высока было отчетливо видно, как горел многочисленными
лампочками лагерь нападающих. Иногда оттуда в беспорядке
стреляли из автоматов и пулеметов.

Достигнув родника Арачаев вновь долго сидел в пересохшем
русле, тихо плакал, читал молитвы.

На кладбище старик сказал, что будут рыть две могилы.

- А две зачем? - удивился Гойсум.

- Одну для нее, а одну мне.

- Живым могилы не роют.

- Роют, роют Гойсум, еще как роют... Вон те что под горой
осадили нас, разве не нам живым могилы роют? Так они хоть
видимые враги, а сколько их невидимых, в лицо улыбающихся?

В полночь усталые Арачаев и Дациев вернулись в село. Было
тихо. Решили ночевать вместе, в доме Цанка. Только легли
спать, как началось что-то невообразимое. Под склоном горы,
где стоял лагерь федералов, завязался бой. Оба выбежали во
двор, отчетливо видели, как залилась мигающим заревом
Вашандаройское ущелье. Схватка была ожесточенной, но недолгой.
В низине еще продолжали стрелять, а по переулкам Дуц-Хоте
пробежало несколько теней.

- Вы кто такие? - крикнул им Гойсум.

Это оказались чеченские боевики. Их было всего восемь человек.
Они не хоронясь подбежали к хозяевам села, коротко
поздоровались. После нескольких ритуальных фраз боевики
сказали:

- И вам и нам надо поскорее уходить из села. Мы им задали
жару... Как нам лучше уйти дальше в горы?

Цанка показал им дорогу через пещеру, сам покидать село
категорически отказался. Дациев вначале принял решение идти
с боевиками, но потом передумал.

Через час после этого по Дуц-Хоте открыли ураганный огонь из
тяжелой артиллерии. Стреляли прямой наводкой, в упор, без
жалости, с местью и злобой. Били по небольшому селению около
часа. Арачаев и Дациев хоронились в подвале.

На заре Гойсум пошел проведать свой дом. Минут через пять он
прибежал, кричал в истерике.

- Цанка, Цанка, мой дом, мой удивительный дом, эти твари
разбили. До основания разрушили. Что я буду делать? Как так
можно? Я ведь еле-еле его возвел. Как я теперь женюсь?

Большие, обильные слезы текли из его огненных глаз. Он все
кричал, прыгал в злости. Белая пена выступила в уголках его
рта. А кривое по жизни лицо, еще больше исказилось, озверело.

- Я их всех уничтожу, я этими руками задушу их, - кричал он
в бешенстве.

Вдруг Гойсум выхватил из стога сена вилы и отчаянно махая ими,
побежал вниз под гору на позиции врага, свирепо крича угрозы,
проклятия и "Аллаху, акбар".

- Стой, - крикнул ему вслед старик, но все было напрасно. На
середине склона, затяжная пулеметная очередь, сразила Гойсума.
А потом еще несколько орудийных выстрелов из танков били
прямой наводкой по лежащему трупу. Чуть погодя на это место
спустился по склону Арачаев. В старика не стреляли. Цанка
долго искал в многочисленных воронках куски тела
односельчанина. С трудом нашел лишь отдельные фрагменты
человеческого тела. После этого старик ушел в село и вскоре
возвратился с мешком. Теперь он двигался вяло, тяжело, все
время опирался на свой костыль.

Наполнив наполовину мешок останками человеческого тела,
Арачаев закинул ношу на плечи и с усилием медленно двинулся
вверх. Шагов через десять, он остановился, порывисто, со
свистом, часто дышал. Цанка уже устал от некрутого подъема и
ноши. Он наклонился, всем телом оперся на костыль. Так стоял
он довольно долго, отдыхал. Вдруг раздался сухой, одинокий
щелчок; его опора - деревянная трость - прямо посередине
обломилась, и старик резко, ничком повалился в грязь, больно
ударился лицом о землю, разбил очки, в кровь поцарапал лицо.
Цанка тяжело, очень тяжело встал, развернулся.

- Скоты, твари, - крикнул он в бешенстве, и побежал вниз, в
атаку, с мечтой о мести, шагов через пять-шесть он споткнулся,
вновь упал на землю и теперь долго не мог встать. Он только
мог тихо плакать, обливая скудной слезой родную землю. И ему
казалось, что он отчетливо слышит, как смеются над ним
солдаты, как с издевками они шутят...

И все-таки Арачаев поднялся, с трудом нашел мешок, дошел до
дома, надел запасные очки и двинулся дальше, к кладбищу. К
полдню он похоронил то, что осталось от Дациева.

- Ой, Гойсум, - тихо разговаривал Цанка, сидя возле свежей
могилки, оказывается для себя ты могилу рыл... Да благословит
тебя Бог! На земле ты был несчастным, может там счастье
найдешь?... А я вновь остался один, вновь мне страшно повезло.
Даже очень страшно... Хм, - он горько ухмыльнулся, - Сколько
раз мне так везло?! Ужасно даже вспомнить. И в его сознании
отчетливо воскресились незабываемые сцены прошедшей жизни.

                        ***

Наступило лето 1935 года. Полным ходом шла коллективизация.
Голод, нищета, болезни сломили жизнь на Украине, в Поволжье,
в Средней полосе России. До Чечни, как обычно, ветер перемен
пришел с опозданием. Имея за плечами огромный опыт
обобществления, большевики активно осваивали все новые и новые
территории.

Где-то в начале тридцать второго года началась массовая
коллективизация в равнинной части Чечни. Вместе с лозунгами
большевиков и чеченских голодранцев в Чечню прибыли в больших
количествах беженцы с голодающей Украины. Они объяснили все
прелести коллективизации. Однако даже и без их рассказов
чеченцы представляли, что такое коллективная ответственность,
ибо у чеченцев с давних пор была поговорка: "Если бы общее
было благом, у двух братьев была бы одна жена".

Несмотря на все препятствия, коллективизация началась и ей уже
не было никакого сопротивления. За семь-восемь лет Советской
власти в Чечне уже многие, многие люди погибли, пропали без
вести, были выселены в Сибирь, на Северный Урал. Идеология
большевиков, опирающаяся на самых бедных, имела значительный
успех. Стало обязательным доносительство и стукачество.
Религия запрещена. Широкое распространение получили алкоголь
и табакокурение.

Вначале обобществили землю. Все частные наделы вне населенных
пунктов были запрещены. Затем началась коллективизация
домашних животных. В колхозы забрали всех лошадей, крупный
рогатый скот, овец и даже кур. После некоторого времени
полумертвых кур стали возвращать обратно. Только есть их никто
не имел права. Можно было только кормить их. Если пропадала
курица и кто-то из соседей доносил, что ее хозяева съели, то
следовала молниеносная тяжелая кара... Тяжелое и страшное было
время. Была Советская власть.

Цанка к тому времени жил на хуторе, в версте от родного села.
Еще во времена безвластия в 1925 году, как только женился, он
взял с собой кое-какую скотину, коня, молодую жену и
перебрался жить отдельно в хуторе. Значительно позже, после
возвращения из Казахстана, аул разросся и дом Цанка оказался
где-то на самой окраине небольшого горного села, а в 1935 году
это был отдаленный хутор.

Место, выбранное Цанком для жилья, было очень удачным. В этом
месте крутой склон горы становился пологим. Рядом с наделом
протекал родник. Чуть ниже по течению стояла мельница ближнего
родственника. В те недалекие времена склоны горы сплошь были
лесисты. Вдоль родника ютились мелкие кустарники шиповника,
мушмуллы, боярышника, а подальше лес становился все гуще и
гуще, в основном здесь росли деревья бука и дуба, выше к
вершине горы Эртан лес становился все реже, здесь уже
встречались лиственница, высокогорная липа.

Западнее от хутора Цанка, чуть выше к вершине горы, находилось
древнее чеченское кладбище, кладбище-газавата. Здесь
сохранились древние захоронения горцев. Многие надгробья
носили еще языческий характер. На территории кладбища
находились полуразрушенные три сторожевые башни древних
вайнаков. Время разбило их, состарило, но не смогло поставить
их на колени. Башни горцев гордо стояли, величественно
наблюдая за всем происходящим.

Как бы назло этим башням и древней культуре, прямо у кладбища,
ниже по склону, красногвардейцы еще два года назад разбили
скотный двор. А значительно ниже по склону, на уровне
мельницы, построили конюшню и туда загнали всех лошадей. Так
возник колхоз. Назвали его "Искра".

Первым председателем колхоза был русский, Нефедов Иван
Прокофьевич. Безграмотный мужик, пьяница. Это, видимо, был
один из двадцатипятитысячников-большевиков - коллега
шолоховского Давыдова. Правда, "искровцам" с первым
председателем не повезло. Через полгода он полез с поцелуями
после очередной пьянки к одной горянке. Родственник женщины,
присутствующий при этом, вонзил вилы в спину председателя.
После этого человек десять из колхоза сгинуло в тюрьмах НКВД.
Вторым председателем был местный бедняк, аварец по
происхождению. Он тоже недолго хозяйничал. Его уже сами
чекисты незаметно ликвидировали. Третьем председателем была
женщина - доярка, вдова. К тому времени уже никто не хотел
быть - ни председателем, ни даже простым работником колхоза.
Женщину никто не слушал. В колхозе никто не работал. Скотина
стала подыхать с голоду и болезней. Корма к зиме не
заготовили. Начался массовый падеж. Летом удушающая вонь
трупов скотины и навоза со скотного двора поползла по всему
горному склону. На хуторе Цанка невозможно стало жить. Вонь
была не только в воздухе, она была в роднике, в траве, в
деревьях, везде. Жизнь кругом будто остановилась. Даже вороны
улетели с этого места, и только толстые, назойливые мухи
тучами лениво летали по округе.

Густая, воняющая навозно-кровяная жижа со скотного двора
медленно стекала к роднику. Обычно по утрам хрустальная горная
форель, перепрыгивая маленькие каменные валуны, переливаясь
в утренних лучах солнца, летела вверх, к истоку. Теперь жизни
в роднике не было. Замерла жизнь и в доме Цанка. От болезни
умерла маленькая дочь. Из-за трупного запаха жена Цанка и сын
отправились к родственникам в аул. Уже более двух месяцев
людей стали хоронить не на старом кладбище, а на вновь
огороженном под кладбище участке земли. Хотя издревле
считалось за честь быть похороненным на древнем кладбище -
газовата.

Только в конюшне и на конном дворе еще были жизнь и порядок.
Видимо, из-за большой любви горцев к коням они еще
сохранились. Туда еще периодически ездили телеги с кормом,
утром и вечером по дороге появлялись колхозники.

На скотный и конный двор из аула вела одна дорога. Она
проходила мимо дома Цанка и затем раздваивалась. Одна уходила
вверх, в сторону скотного двора, другая вниз, в сторону
конного. В тот день Цанка еще издалека увидел приближающихся
трех всадников. Один ехал чуть впереди, двое других сзади.
Через некоторое время Цанка узнал переднего - это был его
односельчанин, Умар. Он принадлежал к тейну лей, что означает
раб. До прихода Советской власти в округе не было семьи
беднее, чем семья Умара. Теперь он служил в НКВД. Теперь,
когда ни один из чеченцев не смел держать оружие дома и тем
более носить его, у Умара на поясе висел огромный именной
наган. Во всей округе мужчины говорили о кобуре Умара. Она
была из желтой натуральной кожи. Со временем она по бокам
обтерлась и стала местами коричневой, местами красной и
посередине еще желтой. Был Умар на коне или пешком, он всегда
демонстративно поправлял кобуру, часто сам ею любовался. Вот
и сейчас он ехал на коне и любовался своей кобурой.

Увидев нежеланных людей, Цанка забежал в дом. Здесь дышалось
полегче, чем на улице. Однако летнее солнце растопило крышу,
и в избе было жарко, как в бане. В маленькое оконце Цанка
наблюдал за всадниками, он думал, что они едут на конный или
скотный двор. Однако они повернули в сторону хутора. Вокруг
надела Цанка была плетеная изгородь. Ворот не было. Вместо них
были две липовые жерди, укрепленные в металлические скобы.
Умар остановил коня возле них, убрав от лица платок, которым
он закрывал нос от запаха, крикнул Цанка. После второго окрика
Цанка вышел.

- Салам аллейкум, Цанк. Мира и здоровья тебе и твоему дому.

- Во-аллейкум салам. Приходите и Вы с миром и с здоровьем.

- Цанк, у тебя ребенок умер. Прими мои искренние
соболезнования. До благословит его Аллах!

- Пусть Аллах и к тебе будет благосклонен! Спасибо, Умар.
Наступила вынужденная ритуальная пауза между соболезнованием
и переходом к другому разговору. Умар с удовольствием провел
потными пальцами по кобуре.

- Цанка, а где твоя семья? - наконец спросил он.

- Увез я их к родственникам в аул, подальше от этой вони. -
Да-а-а, - произнес Умар протяжно, покачивая своей смуглой
головой. - Однако, давно я тебя не видел. Давно. Возмужал ты.
Здоровый стал. Другие в тюрьме сохнут, а ты прямо расцвел.

- Да, видимо твоими заботами, - ответил Цанк.

- Не болтай лишнего. Я здесь не при чем. Время такое. Хвала
Аллаху - живы, здоровы.

Конь под Умаром замахал головой, отгоняя тучу мух, задергался,
пытаясь избавиться от пары сплетней, которые присосались под
боком у самого паха.

- А конь у тебя, Умар, хороший, завидный. Конь племенной, из
стада Магомеда, - Цанка, любуясь конем, отошел чуть в сторону.

- Не болтай лишнего. Молод ты еще, Цанка... Стадо Магомеда,
стадо Магомеда, - передразнил Умар, подергиваясь со злости в
седле, - а кто теперь твой Магомед? Что с ним теперь стало?
Пойди посмотри. Всю жизнь на шее народной сидел. Теперь бог
воздал ему по заслугам. Советская власть - власть народная,
и справедливая.

Последнее предложение Умар произнес уже очень громко, так
чтобы слышали его сопровождающие; при этом "Советская власть"
он произнес на русском языке, и искоса, одним глазом посмотрел
назад, как бы оценивая реакцию товарищей.

- Конечно ты прав, - уже более кротко сказал Цанка, - и
Советская власть добро, это очевидно. Просто я думал, что с
приходом Советской власти мы все будем жить как Магомед, а
оказывается Магомед стал жить как мы.

- Не болтай лишнего, идиот. Эти двое уже в принципе понимают
по-чеченски... А вообще, Цанка, я приехал к тебе по делу.
Завтра в восемь утра тебе необходимо быть в райцентре. Я тебя
там встречу. Только не дури. С властью шутки плохи. Ты это уже
знаешь.

Говоря это, Умар развернул коня, направляя его к аулу,
провожатые сделали тот же маневр. Затем он натянул слегка
поводья, обернулся в седле и, глядя исподлобья своими темными
глазами, сказал:

- Да! А ты действительно здоровым стал.

И, удивленно мотая головой, дернул поводья, стеганул коня
плеткой.

Остаток дня и всю ночь Цанка не находил себе покоя. Просто так
в НКВД не зовут, от них добра не жди. Вечером он пошел в аул
посоветоваться с родственниками. Никто ничего сказать не мог.
Советская власть окрепла, бежать стало некуда. Мать и жена
плакали, мужчины понуро смотрели в землю.

Наутро, весь измотанный, Цанка медленно поплелся в районный
центр. Как прекрасен стал для него весь мир. Даже запах со
скотного двора стал не таким невыносимым. Было очень рано,
солнце еще не взошло из-за гор, но небо было голубое-голубое,
высокое, чистое. На фоне светлого неба лес казался еще темнее,
чем обычно. Наконец солнце незаметно показалось из-за горы,
ослепив ярким светом лицо Цанка, лаская его. Грациозный
буковый лес стал на глазах менять окраску; вначале посветлела
дальняя, западная часть леса, затем солнечным светом и теплом
были объяты все новые и новые участки на восток, и наконец вся
горная долина залилась солнечным светом. Наступил новый жаркий
летний день.

Утро взбодрило Цанка, и когда он встретился с Умаром, уже был
в уравновешенном состоянии. Они зашли в двухэтажное здание,
поднялись на второй этаж. Цанка завели в просторный кабинет,
Умар остался в приемной. Цанк заметил, как Умар всем улыбался,
кланялся на ходу. В приемной его буквально оттолкнули от Цанка
и отстранили в сторону.

В большом кабинете, обставленном скромной мебелью, сидел
толстый розовощекий мужчина лет пятидесяти. На стене висели
карта мира, портреты Ленина и Сталина.

Разговор был очень короткий, и Цанка понял только одно, что
он теперь председатель колхоза "Искра" и что необходимо срочно
приступать к делам. Только после этого толстый мужчина встал
из-за стола, подошел к Цанку, подавая мясистую руку. После
этого Цанка вышел из оцепенения и стал возражать: мол какой
он председатель - безграмотный, молодой, неопытный.

- Ничего, ничего, - отвечал ему розовощекий, уже улыбаясь и
похлопывая Цанка по плечу, - главное, товарищ Арачаев, чтобы
тебя люди боялись. И пойми, да, может быть Советская власть
для кого-то зло, но власть в руках - это счастье.

Менее года председательствовал Цанка в колхозе. Началась и
кончилась его колхозная жизнь пожарами. В первом случае он сам
облил керосином скотный двор и поджег его. Это был
единственный выход из сложившейся ситуации. Во втором случае
все было иначе.

Ночью жена разбудила Цанка. Горела конюшня. Какие-то тени
ходили вокруг. Когда Цанка прибежал на место, то увидел Умара
и еще человек пять русских и чеченцев; все в гражданской
форме, занимались поджогом, даже не скрываясь. Двадцать девять
лошадей - остаток от колхозного табуна - были заперты внутри.
Они неистово ржали, метались. Был слышен их бешеный топот,
рев.

- Умар, дорогой Умар, пощади коней, выпусти их - прошу тебя,
- кричал старый сторож конюшни, бегая вокруг Умара.

- Слушай, дед, отстань. Какое твое дело. Кони-то не твои, а
колхозные. И вообще, будешь много болтать, самого поджарим.
Понял?

Цанка при этом стоял рядом. Весь этот ужас, этот кошмар
безмолвно отражался в его широко раскрытых глазах: он горели,
и слезы текли из них.

...Через несколько дней Цанка арестовали, и тогда для себя
вырисовал всю картину. По отчету, переданному в центр еще до
назначения Цанка председателем, в колхозе числилось 159
лошадей, записанные по годам рождения, полу, цвету и даже
кличкам. Такого количества лошадей в колхозе, разумеется, не
было. Просто отрапортовали. И вот неожиданно по истечении
некоторого времени к районному руководству поступила
телеграмма из центра о передаче передовым колхозом "Искра" для
нужд Красной Армии ста коней, потом прислали нарочным письмо,
с указанием возраста, пола, цвета, кличек коней, которых
необходимо было доставить в город Грозный к середине июня.

Через некоторое время в Грозный пошло сообщение, что местные
кулаки и абреки подожгли конный двор колхоза "Искра" с целью
подрыва Советской власти. Последовал ответ, требующий жестоко
наказать виновных. Виновные были найдены и наказаны. Сторож
был арестован, как абрек, он пропал без вести, а председатель
колхоза Арачаев Цанка за халатное отношение к работе и саботаж
был осужден на три года.

Когда вместо Грозненской тюрьмы Цанка привезли в Гудермес и
определили в огромный загон под открытым небом, он понял, что
будет что-то серьезное. Просто отсидкой в тюрьме дело не
кончится. В загоне, как его называли сами заключенные,
находилось очень много людей. Днем и ночью из-за забора
доносились крики родственников на разных языках. Здесь быстро
обнаружился природный дар Цанка - его громовой голос. Один
Цанка стал за всех кричать, пока полностью не охрип. На третий
день пришла мать Цанка, через забор перекинула сыр, кукурузный
чурек, много чеснока, бараний курдюк. Цанка все смеялся,
говорил, что даже дома, на воле уже много времени такой еды
не видел.

Через несколько дней на рассвете всех погнали на
железнодорожную станцию, стали сажать в подогнанный товарный
состав. Вагоны уже были практически заполнены; тем не менее
всех стали впихивать до отказа.

Цанка и еще несколько его товарищей по несчастью попали в один
вагон. Цанка, уже не впервой бывший в заключении, к тому же
молодой и здоровый, держался более уверенно и даже развязно.
Его уверенность притягивала к нему всех слабых и особенно
старых чеченцев.

В центре вагона стояла большая буржуйка - типа русской печи
в хате. На ней восседал толстый, весь волосатый мужик,
кавказец - то ли грузин, то ли армянин. Цанка особо не
разбирался в национальностях, но знал одно: как поставишь себя
с первого дня, так и будет. Он немного осмотрелся по сторонам,
затем сказал на чеченском, чтобы сторожили его сзади, и больше
не говоря ни слова, одним махом подскочил к печи, оттолкнулся
ногами от пола и указательный и средний пальцы правой руки
вцепились между толстой шеей и воротником кителя толстяка. Все
произошло мгновенно, толстяк полетел вниз, не успев даже
вскрикнуть. Цанка воссел на трон и махнул рукой своим. Все
расступились, и новые пассажиры вагона - кто вознеся
подбородок, кто виновато оглядываясь, пошли к центру вагона,
к печи.

На вторую ночь поезд остановился где-то в степи. Несмотря на
июньскую ночь, было холодно, в щели задувал колючий ветер с
песком. Кругом была тишина, кто-то храпел, кто-то пытался
выглянуть в щели, в надежде увидеть что-либо знакомое.

На рассвете началось оживление. Слышались конский топот,
команды начальников. Вагоны раскрыли, всех вывели, построили
в длинную колонну и повели по пыльной проселочной дороге на
восток, на встречу с Солнцем.

Цанка был выше всех в колонне, он никогда ранее не видел
такого голого пространства, где так свободно гуляет ветер с
песком. Кругом степь, однообразная, бесконечная, безжизненная.
Цанка оглядывался по сторонам, искал горы или что-нибудь, что
могло разнообразить картину, что могло вселить какую-либо
надежду на изменение хотя бы в движении.

Солнце быстро поднялось, стало нестерпимо жарко, мучила жажда.
Кто-то в передних рядах, видимо, потребовал воды, получилась
короткая остановка, спереди донеслись крики, толкотня;
раздался выстрел из револьвера, затем ружейный дружный залп,
вновь стало тихо. Колонна двинулась, все как по команде
смотрели налево, там, откинутые в сторону от дороги, лежали
несколько окровавленных трупов. Цанку показалось, что один
шевелился. Наступило уныние и молчание, он стал смотреть
только под ноги; пот с лица падал прямо на ботинки, оставляя
в слое пыли маленькие воронки.

К вечеру дошли до места назначения. По спискам вызывали,
строили в строй примерно по сто человек, что-то записывали,
спрашивали. К Цанку подошел один из офицеров, видно было, что
он если не самый главный, то где-то рядом с начальством;
важный, пышущий здоровьем. Он издалека смотрел на Цанка,
отходил в сторону и снова смотрел, затем подошел, обдавая
запахом водки и чеснока.

- Откуда родом? - спросил он.

- Из Грозного, - ответил Цанка.

- Как фамилия, сколько лет?

- Арачаев, двадцать семь лет.

Видимо, только теперь офицер уловил акцент Цанка.

- А кто ты по нации? Чечен что ли?

Цанка в ответ только покачал головой, сжимая губы.

- Не знал я, что чечены такие бывают.

Рядом с офицером ходил тощий маленький мужчина, в очках,
коротких брюках, в гражданской форме. У него в руках была
огромная тетрадь, вся серая от износа; он ее держал открытой
и что-то туда по необходимости записывал.

- Извините, товарищ Безуглов, - писклявым голосом сказал он,
- я читал в энциклопедии, что чеченцы в основном светловолосые
и синеглазые. Так что это не альбинос, а исконный
представитель горных чеченцев.

- Да, здоровый гурнак, - сказал офицер и пошел дальше по
строю.

Только в полночь Цанка и его товарищи попали в зону, за
колючую проволоку. Как им объяснили, это место называется
концентрационный лагерь. В двух местах есть колодцы, вода в
них чуть соленая, но пить можно.

От усталости ноги подкашивались, глаза слипались. Люди кругом
спали под открытым небом; было сыро и холодно. Однако самым
тяжелым бедствием были комары; они, не стесняясь и не боясь,
атаковали все участки тела: от ушей до пяток. Цанка прилег на
землю; от земли веяло прохладой, высоко в небе горели звезды.
Почему? За что эти издевательства? Что я сделал такого? Думал
Цанка, глядя в темное небо. Грустные, тяжелые мысли наполняли
его голову. Он вспомнил мать, родных, свои горы, свой дом. Ему
стало тяжело, больно, что-то защемило в груди; он закрыл глаза
и незаметно для себя заснул. Он видел кошмарные сны, кто-то
его душил, в спину давили какими-то твердыми предметами,
сквозь сон хотелось пить и одновременно мучило сильное желание
пойти по нужде. В это самое время стали кричать, ругаться,
вдруг кто-то сильно наступил на руку Цанка; от боли он
вскрикнул, проснулся, присел, не мог понять где он и что
происходит. Пока он очнулся, конфликт был погашен.
Оказывается, кто-то хотел стащить рюкзак, в котором находилась
вся провизия Цанка и его товарищей по Гудермесу.

Рассвело. Утро было свежее и ясное. Цанка встал, потянулся.
На востоке брезжил восход. И Цанка отчетливо увидел, как на
черном силуэте земли выделяются несколько темно-синих рукавов,
а далее отсвечивало бесконечное, уже темно-зеленое
пространство.

- Это великая русская река Волга, а то, правее - это
Каспийское море. Слышал об этом? - рядом стоял Александр
Петрович Шаповалов.

Шаповалов, как и Цанка, был председателем колхоза в одном
хозяйстве Грозненского района. Он запомнил Цанка по росту, на
одном из совещаний в Грозном. Его постигла та же участь, что
и Цанка, он был значительно старше и видимо не очень здоров.
- Знаешь, Арачаев, в это море впадают все реки и ручейки,
которые текут в Чечне. Из этого моря можно было бы доплыть до
твоего дома. Около твоего дома есть ли ручеек или речка?

Цанка молча кивнул головой. Хотя он никогда не видел большой
воды и толком не умел даже плавать, ему вдруг захотелось стать
рыбой и поплыть по этому бескрайнему морю, по большим и малым
рекам и доплыть до своего родного родника, до своего родного
дома. Ему даже представилось, как он плывет по прохладной
воде; как это тяжело, долго, но все же приятно и свободно, это
путь домой, тяжелый и счастливый. Любые препятствия он бы
преодолел, как бы он старался; готов не есть - не пить, лишь
бы домой, лишь бы на родину. Он так увлекся, что уже стал
высчитывать, сколько дней ему хватит, чтобы добраться до дому.
Стал прикидывать скорость форели, плавающей в родном роднике.
Замечтался, забылся, приятные воспоминания хлынули в его душу;
ему снова захотелось жить, хотелось домой, он прикрыл глаза
навстречу восходящему Солнцу и молил бога помочь ему, спасти
его, он хотел жить, жить дома, жить на свободе.

Из оцепенения его вывело прикосновение Шаповалова. Он взял
Цанка за локоть и сказал:

- Сколько мы здесь будем, неизвестно. Как нас здесь будут
кормить, да и будут ли кормить вообще - неизвестно. Поэтому
рюкзак надо беречь, эти шакалы, видимо, вернутся за ним
обратно... Только еще одно - самое главное - драться,
устраивать потасовки здесь нельзя. Говорят, с вышки сразу
стреляют, прямо из пулеметов, без разбору. Так что надо быть
очень осторожным. Нам надо держаться вместе. Предупреди своих
чеченцев.

Через некоторое время сели есть. На смену кровожадным комарам
прилетели не менее кровожадные и назойливые мухи; они,
бесстыжие, лезли во все дыры, больно кусали. Их было так
много, что они вместе с едой пытались залететь в рот.

Цанка и его товарищи только собрались перекусить, как
появились двое: один маленький, сутулый, с перекошенным лицом;
другой, рыжий верзила -тупомордый.

- Пришла шелупонь. - сказал Шаповалов, толкая Цанка под
локоть.

Никто не встал и даже не изменил позы; все ждали реакции Цанка
- он аккуратно достал из рюкзака сверток с курдюком и
осторожно разворачивал прожиренную газетную бумагу.

- Это все необходимо отдать хозяину, - сказал маленький, - и
немедленно. Он поделит все по справедливости, по-товарищески.

Сказав это, он ехидно засмеялся и посмотрел снизу вверх на
рыжего верзилу.

- Ага, - поддакнул он.

Сплошные ругательства, мат на русском и чеченском языках
посыпались в адрес пришельцев. Видимо, только этого и ожидая,
те развернулись, что-то бормоча в ответ, ушли, но ненадолго.
Через несколько минут появилось человек пять-шесть. Они
подошли уверенно, даже нахально. Впереди шел смуглый мужик,
цыганского вида, здоровый, выше среднего роста, с вьющимися
черными волосами. Если бы не его небольшой живот, то можно
было бы его фигуру назвать идеальной. На вид ему было лет
тридцать пять-сорок. Он бесцеремонно перешагнул через одного,
пнул ногой другого и очутился прямо в центре круга. Все кроме
Цанка и Шаповалова невольно встали. Наступила короткая пауза.

- Наверно лучше с ними поделиться. Зачем нам эти неприятности,
тут ведь все русские, - сказал умоляюще один чеченец на родном
языке.

- Хватит болтать, - прокуренным голосом перебил его пришедший
главарь, - соберите все это и положите сюда, - при этом он
пнул здоровенным чищеным сапогом рюкзак в сторону Цанка.

Цанка сидел с опущенной головой, шея и лицо от злости и
ненависти покраснели, потом стали бордово-темными, вены на шее
и поперек лба вздулись; его руки от напряжения стали дрожать.
Ему стало страшно, больно; ярость овладела им, он ни о чем не
думал, перед ним был враг, его громадная тень возвышалась над
ним. Цанка подумал, что именно эта тень принесла его сюда, в
далекие бескрайние степи, и теперь продолжает издеваться над
ним, не дает есть и пить. Не дает свободно жить... Цанка
молниеносно вскочил, при этом его руки поддали чуть вверх
мощные толстые руки противника; грудь главаря раскрылась, и
длинные жилистые руки Цанка обхватили мощную грудную клетку.
Цанка со всей силой, со всей злостью сжал свои руки, при этом
он свирепо кричал, глаза его были закрыты и все лицо
исказилось в мучительной гримасе. Он оторвал от земли врага
и, импульсивно сжимая его, тряс. Дрожь, мелкая дрожь шла по
всему длинному телу Цанка, она шла от ног до головы и через
руки передавалась противнику. Главарь обеими руками вцепился
в горло Цанка, отталкивая его от себя, ноги его беспомощно
болтались в воздухе; то ли от боли, то ли еще от чего он тоже
кричал отчаянным басом, потом он стал хрипеть, лицо его
исказилось в страшной муке, руки безвольно обвисли, он умолк,
замер. В это время ноги Цанка подкосились, и он упал, подминая
под себя противника. Тяжело дыша, отхаркиваясь вязкой сухой
слюной с кровью, он мучительно медленно, с трудом освободил
свои руки и, пошатываясь, еле встал. Цанка подхватили под руки
товарищи и побежали в сторону. Все разбежались, только главарь
оставался лежать, в его расширенных черных зрачках отражалось
летнее солнце...

Через день из лагеря начали по списку вызывать. Вокруг лагеря
было сильное оживление. Эта суета и оживление в рядах охраны
невольно передались всем осужденным. У всех появилось какое-то
непонятное приподнятое, даже праздничное настроение. Почему-то
казалось, что в этот ясный летний день все люди должны прийти
к взаимопониманию и всеобщему примирению. Заключенные широко
улыбались, обнимались, некоторые плакали, целовались. Кто-то
даже обменивался адресами.

Арачаева Цанка вызвали одним из первых. Вызывали по сто-сто
пятьдесят человек, выстраивали их в ряд, проверяли по списку.
Получилось так, что Шаповалова и Цанка вызвали в одной
команде. Они стали в строю рядом. Почему-то всем хотелось
стоять по стойке смирно. Казалось, что перед ними извинятся,
поклонятся в ноги и отправят домой.

Наступила какая-то заминка, все суетились, бегали, и только
один человек был как будто ко всему происходящему безучастным.
Он ходил медленно перед строем, смотря в землю; когда он
доходил до конца строя, то озирался в голубое небо, и как бы
танцуя, выполняя какой-то пируэт, на каблуках своих хромовых
сапог разворачивался. Это был толстый, чисто выбритый мужчина
с черными маслеными усиками, в круглых очках, маленького
роста; в руках он держал тонкую, не очень длинную эбонитовую
палочку. Эта палочка заменяла ему трость или плеть, и, видимо
по старой привычке, он артистично бил себя по голенищу сапог.

- Ионыч, - сказал, глядя на него, Шаповалов Цанку.

- Чего? - наклонился Цанка.

- Читал "Ионыч" у Чехова?

Цанка, ничего не понимая, мотнул головой, Шаповалов улыбнулся.

Все выстроились, доложили "Ионычу". Толстяк медленно
направился к концу строя. Теперь он более чем внимательно стал
осматривать всех заключенных. Он тихонько, даже ласково
опускал на грудь заключенного свою черную палочку, и шел
дальше вдоль строя, при этом говорил:

- Лес, золото, дрова, лес, лес, золото, дрова, лес, золото,
золото.

В зависимости от произнесенного слова из одной шеренги
выстраивали три шеренги. Самая многочисленная шеренга была
"Лес", самая короткая "Дрова". Наконец "Ионыч" дошел до
Арачаева. Он сильнее, чем обычно, опустил палочку на грудь
Цанка и, еще раз с удовольствием легко ударив палочкой,
сказал:

- Золото, золотишко!

Следующим был Шаповалов. Наступила пауза. Толстяк поверх очков
стал смотреть на Шаповалова с ног до головы.

- Сколько вам лет? - спросил он.

- Сорок восемь.

- Здоровы?

Шаповалов молча пожал плечами.

- Повернитесь назад... Так,.. так,.. наклонитесь,.. еще,.. не
стесняйтесь, наклонитесь, - и он провел эбонитовой палочкой
по ягодицам Шаповалова. - Так,.. ну ладно... - лес. Цанка в
душе сильно радовался, что его назвали "золото", только потом
он понял, что "золото" значило - далекая Колыма, вечная
мерзлота, вечный холод, смерть. "Лес" - значило лесоповал. Что
такое "дрова" - гадать и угадывать не было смысла, и так все
ясно...

                        ***

Началась новая жизнь. Дорога длилась дни, недели, месяцы.
Дорога пешком, дорога в скотских вагонах, дорога в море,
дорога везде: в холод и жару, в пот и грязь, в голод и в
жажду. Это была жизнь полная насилия и издевательств, унижения
и уничтожения. Но все равно это была жизнь, потому что даже
в такие самые тяжелые, невыносимые времена очень хотелось
жить, хотелось есть, спать, думать о доме, о родных, о
свободе... А дорога была долгой, долгой. Люди гибли, как мухи.
Никто ничему не удивлялся, никого не жалел. Все хотели просто
жить, еще жить, даже так жить, чтобы в конце пути в
неизвестность, в вечную стужу и безмолвье, в далекой Колыме
встретить счастье, покой, человеческое добро и любовь.

Цанка уже давно потерял счет дням, все делалось на чистом
животном страхе не умереть и дойти. Остаться жить.

Менялись люди, менялись лица, менялись природно-климатические
условия. Холод сменял жару, после засухи лили дожди, дули
холодные ветры. Цанка не мог даже думать, что земля так
велика, а городов и сел так много, а в целом мир так скуден:
есть арестованные и есть их охранники. Оказывается, других
людей нет.

В пути Цанка свыкся со всем, со смертью - чужой, с голодом,
с жаждой, с вонью, с унижением и оскорблением. Единственное,
с чем он не мог свыкнуться, было чувство постоянного желания
спать. А потом к этому прибавилось еще одно желание - тепло.
Ему было постоянно холодно. Вокруг становилось все холоднее
и холоднее. Ему было холодно и днем и ночью, и когда шел и
когда спал. А вокруг все становилось холодным, прозрачным,
леденящим.

Вначале Цанка удивлялся, сколько бы людей не умирало, а вагоны
всегда были переполнены. Они постоянно пополнялись все новыми
и новыми людьми. Вначале все пытались друг с другом
познакомиться, иногда даже помочь. Теперь этого не было. Никто
никого не интересовал. Единственно отношения поддерживал с
чеченцами. Он их искал, когда терял плакал от горя, когда
встречал плакал от счастья.

Однако после того как они вышли из Магадана, их ряды стали
редеть. Это была самая тяжелая часть дороги. Шли пешком. Шли
долго. Шли молча.

С каждым днем дорога становилась все тяжелее и тяжелее, мороз
все усиливался и крепчал. Люди на ходу гибли, их просто
сталкивали на обочину. Когда дорога шла в гору или под нее,
Цанка с удивлением замечал, какая длинная движется колонна.
Ей не было конца и края. Неужели всех людей мира гонят в эти
бескрайние, безжизненные края? Видимо, это и есть ад, думал
Цанка. А может это просто страдание, чтобы мы все их как-то
прошли, пережили с честью и с достоинством. Но было не до
чести и тем более достоинства. Люди стали как звери. Самый
большой враг был тот, кто рядом. Вся ненависть обращалась
именно к ближнему. Казалось, что именно соседу доставалось
лучшая колея дороги, лучший кусок хлеба, меньше пинков и
ударов.

После нескольких дней пути заключенных осматривали, делили на
отдельные большие группы. После этого одних оставляли, другие
куда-то сворачивали в сторону, оставшаяся основная группа
продолжала путь. Все заключенные и даже их охранники мечтали
о конце этого пути. Но он продолжался; однообразный, в дикий
мороз, по бездорожью, без еды, без нормальной одежды, без
веры, но с отчаянием и с любовью к жизни. Даже в таких
условиях люди хотели жить, именно это давало силы. Жить - все
равно хотелось.

В конце концов из этой огромной армады людей осталось человек
тысяча. Уже несколько дней они не встречали никаких признаков
человеческой жизни. Не было никакой дороги, шли, по колено
проваливаясь в снегу. Теперь охранники больше думали о себе,
их участь тоже стала незавидной. В одну из ночей небольшая
группа заключенных бежала в обратном направлении. Однако к
вечеру следующего дня некоторые из беглецов показались. Они
махали руками, падали, бежали, видимо что-то еще кричали.
Колонна по приказу остановилась. Несколько охранников
выдвинулись навстречу беглецам. Разделся ружейный залп, потом
еще несколько раздельных выстрелов из револьвера... Колонна
двинулась дальше на Северо-Запад.

Идти становилось все труднее и труднее. Охрана, в основном
ехавшая верхом, осталась без лошадей. Кони гибли от мороза и
нехватки еды. Каждую лошадь съедали. Вначале трапезничали
охранники, потом кости обгладывали заключенные. Прием пищи у
охранников проходил медленно и степенно. Офицеры ели с
чувством, с толком и с расстановкой. При этом потреблялось
значительное количество спиртного. После офицеров к приему
пищи приступали рядовые охранники, у них полномочий было чуть
больше, чем у заключенных. Единственной их привилегией было
ношение оружия, если это можно считать привилегией. Да, еще
в моральном плане, они как бы выполняли свой гражданский долг.

Местность кругом была голая, и спрятаться офицеры и охранники
не имели возможности. Поэтому все происходило на виду у
тысячи-тысячи голодных завистливых глаз. Это было как в
театре. Чувствуя свое господство и вседозволенность, зная, что
они находятся в эпицентре внимания многих людей, в офицерах
просыпались актерские данные. Они занимали важные позы, вели
меж собой по их мнению серьезные разговоры. В свете огромного
костра сжигаемой телеги они энергично взмахивали руками,
закидывали вверх головы. После нескольких кружек спиртного
усталость уходила, в животе разжигался теплый огонь, движения,
манеры и жесты становились ватными, но тем не менее
надзиратели никогда не теряли контроля над ситуацией.

Короткий осенний день Восточной Сибири стремительно гас,
наступила долгая, уже холодная и суровая ночь. Огромный костер
угасал, на ночь караул базировался основательно. Теперь на
ночь они прижимались у собственной охране. Тем временем
заключенные стали потихоньку пробираться ближе к костру, чтобы
полакомиться остатками пиршества. Самые отчаянные или самые
голодные, осторожно озираясь, как шакалы, пробирались к
угасшему костру.

Цанка был одним из этих отчаянно-голодных. Они в огромном
количестве сошлись у остатков вечерней трапезы. В темноте
началась сутолока. Никто ничего не говорил, не кричал. Они
молча боролись друг с другом, успевая при этом шарить руками
по земле. Если на белом силуэте снега было видно, как чья-то
рука тянулась ко рту, несколько жадных, хищных лап лезли в
рот, в глаза, в уши счастливчика. Цанка на своих длинных
тонких ногах одним из первых устремился к костру. Его длинные,
как грабли, руки в лихорадке ловили все, что попадалось. Все
более-менее мягкое, не твердое, бросалось в рот. Жевать было
некогда, нюхать, ждать тем более. Неожиданно ему в руки
попался огромный кусок мяса. Он почувствовал приятный запах
свежевыпеченного мяса. Обеими руками он поднес огромный кусок
еще теплого мяса ко рту и вцепился в него зубами. В то же
время все вокруг смешалось. Несколько человек облепили его,
посыпались удары. Высокий Цанка машинально отбивался локтями,
держа кусок мяса руками и зубами. В это время какие-то длинные
костлявые леденящие пальцы ногтями впились в кость ключицы.
Три пальца, как тиски, схватили тонкую кость, парализовали все
чувства, в том числе и голода, и медленно потащили Цанка вниз.
У него уже выхватили кусок мяса, он был деморализован, а
ледяные пальцы всё тянули его вниз. Когда он упал на грязный
снег, то почувствовал облегчение; его отпустили. По нему
ходили, его пинали, но все делалось без криков. Тем не менее
шум был. Со стороны надсмотрщиков стали кричать, раздались
выстрелы, вначале поверх, потом уже в толпу. Все бросились на
землю, и уже лежа продолжали борьбу. Снова прогремел ружейный
залп. Цанка слышал как пули просвистели где-то рядом. Начались
крики, стоны. Цанка прилип к земле и лежал так очень долго.
Потом он увидел, как тень отделилась от земли и пошла, он
пошел гуськом следом за ней. Они дошли до общей колонны,
наступая на полулежащих людей, вошли в середину, кутаясь в
дохлые ватники, легли на снег.

Только теперь Цанка ощутил во рту кусок мяса. Он стал его
медленно разжевывать, продлевая удовольствие.

- Какой запах! - услышал он рядом шепот своего недавнего
напарника, - поделись.

Цанка машинально хотел перевернуться на другой бок, но, как
и до этого, леденящие пальцы схватили ту же кость ключицы.

- Отдай, - прошипел сосед, усиливая боль.

Но Цанка уже проглотил мясо и с бешенством нанес противнику
несколько отчаянных ударов. Тот отлетел, вскочил и медленно
пошел в сторону, спотыкаясь о лежащих заключенных, и исчез в
темноте.

Тяжело дыша, Цанка лег навзничь на землю. Впервые за последнее
время ему стало тепло, даже жарко. Порыв борьбы возбудил его.
Оказывается, еще была в нем жизнь, была сила. Он видел над
собой темное небо и миллиарды-миллиарды звезд. Цанка долго
смотрел в небо. Он забылся. Мысли улетели далеко-далеко. Ведь
такое же звездное небо и над горами в Чечне. Неужели он
столько прошел, столько намучился, а небо и звезды здесь такие
же, как дома. Земля другая, климат другой, жизни вокруг нет,
тепла нет, добрых людей нет, а небо и звезды такие же.

"Как много звезд, - думал Цанка, - видимо после смерти наши
души полетят на какую-нибудь из звезд. Видимо, в зависимости
от поведения на земле будет обеспечен выбор звезды. Это будет
либо рай, либо ад. Только бы русских там не было. О Аллах, что
это за люди. Столько у них земель, такие реки, моря, горы.
Весь мир их! Как их много! И все равно им всего мало. Нас
почти всех истребили, земли завоевали, и все равно им этого
мало. Теперь вот взялись за своих же. Странный народ... Если
Аллах здесь создал множество языков и народов, значит и там
народы будут жить отдельно. У чеченцев будет своя маленькая
звезда... А вообще-то если мы здесь живем на одной земле,
значит и там будем жить все вместе. Лишь бы хорошие в одном
месте, плохие в другом. Это значит арестованные в одном месте,
а их надзиратели в другом. Наверно это и есть путь к этим
Вечным местам!"

От этих высоких мыслей Цанка аж присел, посмотрел вокруг:

- О, Аллах, - воскликнул он, - неужели все эти сволочи и там
будут со мной.

Он посмотрел по сторонам, опустил беспомощно глаза, замотал
головой.

- А чем я сам лучше? Видимо, судьба у нас такая - общая. Лучше
бы забыться и умереть, - при этом он обхватил руками тощие
коленки и положил на них голову. Крупные слезы навернулись из
сомкнутых глаз...

Было далеко до рассвета, когда Цанка и еще несколько
арестованных ходили между убитыми накануне и выбирали для себя
что-нибудь из одежды.

- Отдайте мне свитер, пожалуйста, а я Вам сапоги дам, -
обратился к Цанку мужчина.

Цанка узнал вчерашний голос. Это был изнеможденный человек.
Только карие глубоко впавшие глаза выдавали жизнь в его теле.

- Это ты вчера ко мне приставал?

- Оставьте это. Извините... Жизнь это борьба. Обувка-то у Вас
вся худая. Давайте договоримся, я Вам сапоги - они как раз на
Вашу ногу, а Вы мне свитер. Все равно свитер Вам будет мал.

Цанка согласился. Он сбросил с ног порванные ботинки, развязал
портянки. Ноги были истерты в кровь, глубокие грибковые очаги
от пальцев ног шли вверх.

- О-о, молодой человек! Ноги - главное в нашем деле. Сейчас
не голова, не руки, а только ноги могут спасти нас. Днем,
когда будет светлее, я постараюсь посмотреть Ваши ноги
внимательнее. А сейчас вариантов нет. Давайте снегом вначале
оботрем их, а потом собственной мочой... Да-да, именно мочой.
А затем, там где грибки, - слюной обработайте... Нет-нет, я
не врач, просто у меня родители и жена были врачи. Точнее
врачи... Господи, что сейчас с ними.

Через некоторое время Цанка натянул на ноги добротные сапоги,
встал, любуясь обновкой.

- Ну как? Значительно лучше. Мне тоже теплее. Э-э. Андрей
Моисеевич, - он протянул руку, - Бушман Андрей Моисеевич. А
как Вас зовут?

Цанка еще некоторое время ощупывал эту тонкую нежную руку с
длинными пальцами.

- Цанка, - наконец ответил он.

- Как, как? - переспросил Бушман, с трудом вырывая руку. -
Цанка.

- Извините за нескромный вопрос. А Вы откуда родом?

- Я чеченец.

- Это откуда?

- Кавказ. Северный Кавказ.

- А, понятно. Минводы, Пятигорск. Говорят, красивые места. А
я из Москвы. Я ученый, физик. А вы неплохо говорите по-русски.

- Я до этого сидел в тюрьме в Грозном. В камере было много
русских, они научили. А почему обращаетесь на "Вы", или из
старых дворян?

- Нет, нет, дорогой Цанка. Просто у нас в семье так было
принято. У нас старая интеллигентная семья. Мы даже к
родителям и они к нам обращались на "Вы". А теперь нам надо,
пока не поздно, раствориться в толпе.

С рассветом колонна продолжила путь. Шли все медленнее и
медленнее. Кормить перестали совсем. Надзиратели, видимо, тоже
устали. Задолго до темна колонна снова остановилась на ночлег.
С каждым днем становилось все холоднее и холоднее.

После остановки к Цанка подошел Бушман.

- Это Колымский край. Полюс Холода. Слышал когда-либо? - Нет,
- ответил Цанка, - и лучше бы вообще не видел.

- Это еще цветочки. Только ранняя осень. А что будет зимой?..
Но я должен жить! - потом он оценивающе посмотрел на Цанка,
- мы должны жить. Ты держись рядом. Мы вместе сила.

После этих слов Цанка вспомнил его хватку пальцев.

- Как ты это делаешь пальцами-то?

- Это меня еще мой дед покойный научил. Он тоже был врачом.
У нас вся семья врачи. Только я вот один стал физиком.

- А что такое физик? - спросил Цанка.

Ученый даже поморщился. Он глубоко вздохнул, что-то
пробормотал себе по нос и исчез в толпе. Когда стало совсем
темнеть, он появился снова.

- Вы, Цанка, младше и должны меня слушаться. Поодиночке мы
пропадем. Мне нужен верный товарищ.

- Мне на Вы надо обращаться или?.. - перебил ученого Цанка.

- Ну, это как Вам удобнее. Но я старше. И это, я думаю,
уместно.

- В нашем языке нет слова "Вы", ко всем обращаемся на "ты".

- Неужели ко взрослым или, скажем, к начальству тоже?

- Начальство мы уважаем. А по-русски "Вы" тоже можно сказать
как угодно.

- Да, логично. Молодец Цанка. Вы мне стали нравиться.

Бушман тихонько подхватил Цанка под локоть и подтолкнул в
сторону.

- Говори тише, - шепнул он.

- Я забыл как Вас зовут, - смущаясь, тихо произнес Цанка, -
Андрей, а?

- Андрей Моисеевич. Фамилия - Бушман. Только не думайте, что
я еврей. Мои предки - немцы. А может,.. - он махнул рукой, -
какое это имеет сейчас значение. Мы все несчастные люди, и
родились в горестное время.

- А кто такие евреи? - спросил, оборачиваясь, Цанка.

- Вы не знаете кто такие евреи? - вопросом на вопрос спросил
Андрей Моисеевич, потом после некоторой паузы, наверное
впервые за последние многие месяцы, улыбнулся. - А вы
счастливый человек, Цанка.

Охранники основательно устраивались на ночлег. Их лагерь, как
обычно, стоял впереди колонны и делился, как обычно, на две
части. В одной более уютной палатке, видимо, находилось
начальство, в другой, видимо, рядовые и их ровня, а также
хозотряд. В их лагере чувствовалось какое-то оживление,
движение. Оттуда доносилась некоторая небольшая радость жизни.

- Сегодня будут есть последнюю лошадь. Значит, завтра или в
крайнем случае послезавтра мы будем на месте, - говорил Андрей
Моисеевич на ухо Цанку, - сегодня мы будем действовать иначе,
чем вчера.

- Это как? - удивился Цанка.

- Во всех ситуациях надо действовать с умом. Понял? Это -
первое правило. Второе. Главное - терпение.

- А третье правило есть? - спросил Цанка.

- К сожалению, есть. Как повезет.

Все происходило как накануне. Охранники пристрелили последнюю
лошадь, развели костер. Изнеможденные голодом и холодом
заключенные наблюдали этот пир. Когда сытые и довольные
охранники разбрелись по палаткам, выставив для себя охрану,
из рядов заключенных кто гуськом, кто ползком поползли самые
отчаянные к объедкам. Цанка, проглатывая слюну, тоже хотел
было двинуться в ту сторону, но Бушман решительно остановил
его.

- Потерпите. Все равно нам сейчас там ничего не достанется.
А они снова будут стрелять, как в куропаток. Для них наша
жизнь ничего.

- Я умираю от голода, я есть хочу. Пусть стреляют. Я буду
ползти.

- Сидите. Цанка, мы сделаем все с умом. Доверьтесь мне. На
белом фоне снега было видно, как черные силуэты беспорядочно
двигались вокруг догоревшего костра. Арестанты уже не ползком
и не в одиночку, а целой толпой ринулись к месту прошедшей
трапезы. Начались крики, шум, возня. Все новые и новые
измученные голодом люди ринулись со своего места. И тогда
прогремели выстрелы. Началась паника, давка. Крики, стоны, мат
пронзили тишину вечного безмолвия, тысячелетней
безжизненности. Черная масса устремилась обратно. Скоро
наступила зловещая тишина, и только один тонкий, почти детский
голос кричал: "Мама, мамочка, помоги мне! Спаси меня!"

Цанка спал, кутаясь от холода, когда его растормошил Андрей
Моисеевич.

- Вставай. Просыпайся. Ночь длинная, будем спать в тепле.

- Это как? - спросил изумленный Цанк.

- Молчи. Тихо иди за мной.

Они молча, гуськом, прижимаясь к земле, двинулись в сторону
потухшего костра. На месте Андрей Моисеевич быстро
сориентировался.

- Вы возьмите шкуру лошади, а я возьму две голенные кости.

- Зачем это? - удивился Цанк.

- Болтать некогда. Делайте, пожалуйста, все быстро.

Они быстро сложили окровавленную шкуру, подобрали брошенные
рядом кости ног и пошли обратно. Под тяжестью ноши Цанка
еле-еле продвигался. Несколько раз он падал и снова вставал.
Несколько трупов арестантов лежало в беспорядке. Вдруг кто-то
обеими руками схватил Цанка за ногу. От неожиданности Цанка
испугался, отпрянул назад и упал на идущего следом Бушмана.

- Браток, браток! Братья, не бросайте меня! Спасите! Прошу
Вас! - взмолился раненый арестант, еще сильнее обхватывая ноги
Цанка.

Цанка молча отбивался. Он никак не мог встать, не мог
избавиться от несчастного. В это время подоспел Бушман, он с
размаху ударил конской ногой по голове раненого.

- Что ты сделал, - возмутился Цанк.

- А Вы, молодой человек, хотели его тоже на себе нести? И
сейчас не поздно: накормите, напоите, согрейте. Проявите
человечность, - шипел в ухо ученый. - Завтра его эти гады все
равно застрелят, если пулю не пожалеют. Неужели Вы еще не
поняли, что мы уже как звери. Все как звери. Если хотите,
посидите, поплачьте... Вставайте. Пошли.

Через некоторое время они уже спали, укатавшись в шкуру
лошади. Такого блаженства Цанка давно не испытывал. Ему было
тепло, только ноги торчали в холоде. Он впервые за многие
месяцы видел сон, что он дома, было лето, было тепло. Рядом
были мама, родственники, дети, жена подавала вкусную еду. Было
красиво и приятно... Его разбудил Бушман. Он тряс его плечо.

- Вставайте, вставайте. Если нас с шкурой здесь застанут, то
убьют ли те или эти.

Цанку никак не хотелось покидать теплое убежище.

- Вы есть хотите? - спросил Андрей Моисеевич.

Этот вопрос моментально разбудил Цанка.

- Да. А что есть?

- У меня есть маленькая пилка. Распилим кость и будем есть
костный мозг. Ты когда-нибудь ел костный мозг?

- Конечно, - ответил Цанк, - у нас это считается деликатесом.

- Тогда давайте, приступайте. Я уже минут двадцать стараюсь.
Пока ничего не получается, только вот всю руку разрезал. Может
у Вас получится. Вы все-таки моложе, крепче. Давайте,
давайте... Бросьте к черту эту шкуру.

Все их усилия ни к чему не привели. Маленькая пилка была
тупая. С пораненными, окровавленными руками они с рассветом
вернулись в колонну.

- Может на руки тоже надо помочиться? - съязвил Цанка. Бушман
молча пошел в сторону.

- Ты сейчас лучше на свою голову помочись, - крикнул вдогонку
ему Цанк.

С рассветом колонну повели дальше. С трудом преодолели крутой
горный подъем, и внизу открылась бесконечная, вся белая-белая
долина. Она была бескрайняя и безмолвная. Долину пополам
делило русло маленькой реки. Снег на льду был темнее, и сверху
отчетливо было видно, как мороз прочно сковал все вокруг.
Недалеко от реки чернели какие-то мелкие силуэты строений. Они
не вписывались в этот грандиозный пейзаж. Казалось, что эти
строения свалились с неба. Они были убоги и безжизненны, но
к ним стремилась колонна из многих жизней, видимо предполагая,
что это какое-никакое, а жилище.

Ежегодно весной маленькая сибирская речка разливается в
большую реку. Талая вода с юга, с многочисленных гор и долин
устремляется на Север, к океану. На Севере еще стоят крепкие
морозы, когда южные воды, неся собой жизнь, силу, страсть,
устремляются к бесконечному простору. И тогда сталкиваются две
жизненные стихии, два врага и два брата, белое и черное, жизнь
и смерть, шум и покой. И как всегда, жизнь торжествует; все
цветет, все просыпается, все дышит.

В течение многих веков водная стихия, прокладывая себе путь
к морю и океану, прорубала в горной долине огромное ущелье.
Это ущелье становилось все шире, глубже и необъятнее. Низкое
ослепительное осеннее солнце озаряло всю эту бескрайнюю
долину. Воздух был холодным и прозрачным. На огромном
расстоянии виднелись снежные горные вершины, за ними были еще
и еще горы. Их было бесконечное множество. Этому краю не было
конца и края. И в этом огромном пространстве не было жизни.
Были только снег, лед, мороз, безмолвие... И вот появились
люди. Люди измученные, холодные, голодные. Люди несвободные,
люди гонимые.

Несмотря на холодный ветер, все машинально остановились и
стали осматриваться. Все поняли, что это рубеж, за этой горой
начнется спуск, спуск крутой, скользкий, для кого-то короткий,
для кого-то долгий, для кого-то последний. Оглянулись с
надежной назад. Позади было то же безмолвие: бесконечное,
холодное, тягостное. Но все равно за спиной чувствовалось
что-то родное, знакомое, теплое.

Цанка вспомнил свои горы. Какие они были красивые, близкие,
теплые. Они плавно сменялись: вначале низкие черные горы,
затем более высокие светлые горы, покрытые буковыми и дубовыми
лесами, их сменяли альпийские горы, и наконец снежные вершины:
высокие, остроконечные, гордые, родные. За теми вершинами
снова начиналась жизнь. Там жили такие же люди. А здесь за
вершиной виднелись вершины, все одинаково холодные,
тупоголовые. Впереди не было жизни - но хриплый грубый голос
скомандовал обреченно:

- Вперед! Быстрее, Вашу мать!

Колонна тяжело двинулась к чернеющим вдалеке внизу строениям.
Через некоторое время стали отчетливо выступать силуэты
колонии. Из двух-трех труб валил тонкой струйкой сизый дым.
Это дом? Нет, это место жестокой каторги. Но все равно это
жилище. В нем должно быть теплее и уютнее, чем под открытым
небом...

С давних пор золотоискатели знали, что эти края славятся
своими приисками. Однако короткое лето и суровая зима не
позволяли освоить эти безжизненные края. Бог, зная, что
обделил эти места всем земным, все-таки, как бы в знак
компенсации, разбросал здесь множество золотоносных жил. И с
тех пор люди, не зная сна и покоя, в поисках желтого металла
избороздили эти бескрайние просторы. Много жизней сгубила
колымская земля, но тем не менее все новые и новые искатели
приключений и щедрой жизни устремлялись в эти необыкновенные
края. С приходом Советской власти все изменилось. Золото и все
остальное должно принадлежать только группе избранных. В число
"всего остального" входили и человеческие жизни и их судьбы.
Коммунисты романтику, любознательность и геройство людей
превратили в простую обязанность, в работу. Энтузиастов и не
только их назвали геологоразведчиками и отправляли на Колыму
для поиска золота. В каждую такую группу внедряли по два-три
работника ОГПУ. Один из них числился официально, ему
присваивали должность типа как замполит в армии. Однако эти
стукачи друг друга не знали.

Вот такая геологоразведочная группа обнаружила золотоносные
места в русле маленькой реки, и было вынесено решение об
эксплуатации данного месторождения. Летом, когда река была
полноводной, сплавили с верховьев лес и стали обустраивать
места для добычи драгоценного металла. Первым делом построили
высоченный забор и массивные ворота. Одновременно возвели
шикарное для этих мест жилье для начальства и его обслуги. В
последнюю очередь вспомнили о работниках, то есть о
заключенных. Для последних начали строить три огромных барака,
но их так и не достроили. Поэтому не успели колонну
заключенных пригнать в зону, как их сразу же построили,
переписали и даже не покормив и не дав отдохнуть - приставили
к строительству и обустройству бараков.

Арачаев и его друзья по неволе были первыми заключенными в
этих местах. Не было никакого порядка и организации. Не было
никаких условий для труда, не говоря уже о жизни. Заключенные
всю свою жизнь и ненависть вымещали друг на друге. Днем и
ночью не прекращались драки, стычки, убийства.

На второй день утром повели всех одновременно в баню. В узком
темном холодном помещении, где не было никаких условий для
мытья, их всех заставили раздеться и переодели. Теперь они все
стали внешне одинаковыми. Одежда была в основном стандартной,
рассчитанной на среднего человека, и поэтому Цанка в
арестантской одежде выглядел как пугало: все было коротким,
узким, все давило и сжимало.

Цанка представлял, что условия будут примерно такими, как в
Грозненской тюрьме. Теперь он понял, что это совсем другое
место, это другое время, здесь другие законы и обычаи.
Заключенные сразу разделились на политических и блатных. Хотя
Цанка проходил по делу как политический, все знали, что он
далек от нее, - и заключенные, и их стража. С первого дня он
занял независимую позицию.

Самым главным объектом раздора стала металлическая печь,
стоявшая посредине барака. Так называемые блатные сразу
захватили все места вокруг нее, потом стали жестоко выяснять
отношения между собой. Драки продолжались днем и ночью.
Убийство человека стало обычным делом. Ночью в темноте никто
не мог ничего понять, в основном все делалось исподтишка. Как
молодые петухи, дрались все не на жизнь, а на смерть. Каждое
не так сказанное слово, косой взгляд или жест вызывали бурю
эмоций.

С первого дня около Цанка обосновался Бушман. Только теперь
Цанка смог разглядеть этого маленького, хилого от природы
мужчину. Его близорукий взгляд рассеянно и испуганно бегал в
темноте по бараку. Ему было лет тридцать пять-сорок, лысая
голова имела продолговатую форму, оттопыренные уши казались
приклеенными, до того они были большими и пухлыми. Выпуклые
большие карие глаза постоянно бегали, моргали.

- Цанка, Цанка, неужели мы так и будем спать здесь у самой
стены? Мы ведь здесь к утру околеем.

Цанка молчал. Безысходность и печаль овладели им. Ему было
больно и тяжело. Ему стало страшно. Он понял, что пять лет он
здесь не выживет. Он потерял веру в себя, веру в жизнь, в
будущее. Ему было постоянно холодно. Мерзкая, скудная еда
отравила весь его и без того ослабленный организм. Он
буквально пал духом. Ему было все равно. Он машинально делал
все, что делали другие, и ждал только ночи. Ночью он еле
доползал до своего места, падал и моментально засыпал, ничего
с себя не снимая, даже наоборот, кое-какую утварь наматывал
на голову и ноги.

Ночью ему снились дом, мать, дети, жена, родственники. Сон был
единственным спасением в этой омерзительной жизни. Однако его
тоже не хватало. Измученный организм не мог восстановиться.
Ни одного дня, ни одного часа не было свободным. Все делалось
по команде, в коллективе. Цанка, как и любой чеченец, не
принимал коллективных действий, не любил групповщины. Однако
внутренний мир Цанка мало кого интересовал. Любое
противодействие заключенными каралось жестоким образом.
Провинившихся сажали в карцер. Через неделю из карцера
приводили полудохлого обмороженного человека, который уже не
мог не вставать, не ходить и даже не мог есть. Поэтому у Цанка
интуитивно были подавлены все внутренние чувства, он жил
понятиями толпы заключенных, то есть рабов. Первые две недели
они обустраивали территорию, что-то достраивали, что-то
доделывали. За это время начались меняться отношения. Кто имел
какую-либо специальность или был грамотным или шустрым, как
Бушман, те устроились на теплые места. Бушману повезло больше
всех - он стал вроде учетчика-писаря у вольнонаемных.
Последние жили на территории колонии, но условия у них было
гораздо лучше, чем у охранников, и разумеется, чем у
заключенных. Вольнонаемные должны были из породы, добытой
заключенными, вырабатывать непосредственно золото.

Бушман хотел как-то пристроить на теплое место Цанка, но
безграмотность и кавказское происхождение не внушали
начальству доверия. Тем более, как выразился один из
начальников колонии, если и такие будут "в тепле", то кто
принесет породу.

Начальником колонии, или как ее в первый год называли -
экспедиции, был человек гражданский, тоже, как и Бушман,
москвич, и тоже по специальности физик. Андрей Моисеевич
умудрился вступить с ним в контакт и, несмотря на все протесты
военных, он имел самые широкие привилегии. В конце концов
через месяц он стал заведующим котельной и уже спал не в общем
бараке, а в своей отдельной каморке. Однако ел он со всеми
заключенными вместе.

К тому времени Цанка, как большинство арестантов, стали
выгонять "на волю". Задача заключенных была добыть полную
корзину мерзлой породы и принести ее на территорию. Добыча
велась открытым способом. Мерзлый грунт не поддавался ударам
кайла. Руки леденели, каждый удар отдавался тупой болью по
всему телу.

До каждого заключенного был доведен план ежедневной добычи
породы. Обессиленные заключенные каждое утро с большим трудом
тащили на работу большие, грубые, тяжелые корзины. Добыча
велась вдоль стены ущелья. Здесь согласно исследованиям
геологов проходил богатый золотоносный пласт. Этот пласт в
высоту составлял более трех метров. Можно было копать вниз,
можно было идти вдоль стены, можно было рыть вглубь стены.
Только нельзя было подниматься вверх данного пласта. Однако
подниматься выше никто не мог и не желал.

В первые дни заключенных на работе сторожили несколько
охранников и один-два геолога из вольнорабочих указывали место
проходки пласта. Потом начальство поняло, что охранять
заключенных за пределами колонии незачем. Утром до бригады
доводили план, выдавали корзины и выгоняли в раскрытые настежь
ворота. Бежать было некуда. Заключенные мечтали о том, чтобы
побыстрее наступил вечер и можно было вернуться в свой вонючий
вшивый барак.

Однако два побега состоялись; первая группа беглецов из
четырех человек была найдена по весне километрах в двадцати,
их тела были обглоданы зверьем, а вторая из двух человек в ту
же ночь вернулась. Замерзшие беглецы тщетно кричали, били по
воротам, чтобы их впустили. Солдаты охраны специально
поднялись на вышку, чтобы поглазеть на них. Был приказ не
стрелять и не пускать на территорию. Утром, когда ворота
открыли, двое заключенных, скрюченные, на корточках сидели в
обнимку у ворот. Несколько солдат, действуя ломами и
прикладами винтовок, разбили эти ледяшки и куда-то унесли.

В этом страшном месте земли главное были не жизнь, не смерть,
не тем более честь и совесть, здесь главным был план. Он был
доведен до начальства, затем до бригадира и наконец до
рядового заключенного. В сильнейший мороз, в пургу, в буран
ворота ежедневно утром раскрывались, чтобы несчастные,
обессиленные и уничтоженные морально люди принесли в колонию
золотоносную породу.

Вечером ворота чуть приоткрывались, заключенные по очереди
входили в узкую щель. Здесь на входе стояли солдаты и рабочие
из вольнонаемных, они проверяли степень наполнения корзины.
Если количество принесенной породы не отвечало норме,
заключенных до утра сажали в холодный карцер. При этом они
лишались вечерней еды. Это было самое тяжелое наказание в
первый год работы.

В конце ноября перестали дуть ветры. Солнце еле-еле в полдень
выступало на горизонте, как бы дразня людей. Мороз каждый день
крепчал. В дырявых бараках под утро, когда угасала печь,
становилось холодно до нетерпения. Люди болели, умирали.
Заключенные стали как звери, все друг друга ненавидели. Никто
ни о чем не заботился, каждый думал только о себе. Однако
Бушман иногда во время завтрака или ужина встречал Цанка и
давал щепотку махорки или краюху хлеба. Один раз он повел
Цанка к себе в каморку, напоил настоящим чаем, обогрел и самое
главное дал ему большой кусок материи от палатки. Этой
материей Цанка укрывался по ночам, она его спасала от мороза.
Однако через несколько дней материал исчез, и Цанка обнаружил
его у главного блатного по кличке Пузатый. Самое почетное
место в бараке было около печи, с одной стороны от нее
размещался бригадир барака, человек, назначенный начальством,
а с другой стороны лежал Пузатый со своей сукой, укрывшись
неизвестно откуда доставшимся одеялом и сверху накинутой
палаточной материей.

К этому времени Цанка уже акклиматизировался, его отчаянность
и безысходность ушли вместе с розовыми мыслями о доме. Ему
казалось, что жизнь только такая, какая есть вокруг. Он уже
не представлял другой жизни. Цанка ждал только одного - когда
наступит лето, когда станет тепло и сыто. Он был уверен, что
если переживет эту зиму, то летом его освободят, их всех
освободят, он знал, что высшие начальники не знают об этом
беззаконии и безобразии. К лету все выяснится, и они будут все
освобождены, и их кровопийцы будут наказаны. Теперь Цанка как
мог, как и все по мере своих сил днем работал, вечером с
трудом доползал до лежака и забывался в беспамятном сне.
Пользуясь своей еще имеющейся силой и молодостью, Цанка стал
потихоньку хитрить, наглеть. Он уже полностью ориентировался
в ситуации.

Зная, что вокруг Пузатого лежат его блатные и они не дадут
того в обиду, Цанка не стал лезть открыто на рожон. Он знал,
что могут точно задушить или в любой момент прирезать. Он стал
выжидать, одновременно взглядом и некоторыми действиями
провоцируя блатного на открытый конфликт. Однако все произошло
иначе.

Однажды вечером, когда Бушман принес Цанку в столовую немного
махорки, их окружили блатные.

- Ты что это, жид поганый, связался с этим чернозадым? -
пристали они к физику, - давай сюда, - и Пузатый нахальным
образом вырвал у него пакет с махоркой.

Цанка в бешенстве кинулся на главаря. Драка была недолгой,
первым же ударом Цанка сбил Пузатого с ног, однако второй
блатной успел накинуть сзади на его длинную шею удавку. Цанка
уже терял сознание, когда все неожиданно закончилось. Вокруг
стояли солдаты. Бушман исчез, а двух блатных и Цанка солдаты
отвели за столовую и избили. Ночью Цанка снова били, били
четыре человека, жестоко били, беспощадно, насмерть.

Он выжил. У него хватило сил утром дойти до столовой, там он
глазами искал Бушмана, их глаза встретились. Андрей Моисеевич,
не завтракая, ушел из столовой, а минут через десять два
фельдшера из заключенных пришли в столовую.

- Арачаев, на выход, - крикнули они, и полуживой Цанк попал
в санчасть.

                        ***

Ряд трагических событий привел Цанка к блаженному состоянию.
Он даже не предполагал, что в этом богом забытом месте есть
райский уголок. Цанка наслаждался покоем, теплом, его лечение
шло неспешным порядком.

Начальник санчасти, Семичастный Олег Леонидович, из
вольнонаемных, профессиональный врач, тоже, как и Бушман,
москвич, человек-романтик, энтузиаст, в поисках приключений
и новых открытий, по зову сердца и партии устремился в далекие
неизведанные края. Каждый год по весне он собирался уехать в
Москву, домой, к маме, но каждый год что-то ему мешало, в
первую очередь, конечно, страсть к спиртному, и поэтому
неженатый, ничем не обремененный Олег Леонидович уже
пятнадцать лет скитался по бескрайним просторам Сибири и
Дальнего Востока.

Иногда он получал от матери письма, тогда он целовал их,
плакал, писал в ответ теплые благодарные строчки, все
порывался домой в Москву, но это все ежегодно срывалось, он
все больше и больше становился зависимым от спиртного.
Врачебная практика его была на самом примитивном уровне, и он
уже стал бояться ехать на материк. Однако ностальгия по
Москве, по родным улицам осталась, и теперь, встретив в этих
местах Бушмана, они сдружились. Андрей Моисеевич долго, во
всех подробностях рассказывал о Москве, об ее строительстве,
изменениях, традициях. Почти всегда эти разговоры проходили
ночью, с употреблением значительного количества спиртного.
Андрей Моисеевич, быстро раскусив сущность начмеда, описывал
столичную жизнь как считал нужным, иногда запутываясь в своей
болтовне. Если даже и случалось, что Семичастный делал
замечания о несоответствии повтора, это ничуть не смущало
Бушмана, он без труда снова заводил разговор о московских
театрах, вечерах, концертах, и тогда они оба забывались,
мечтали, читали стихи, тихо пели столичные песни.

Они были одного возраста, поэтому сумели быстро сойтись и даже
сдружиться. Начальник экспедиции знал все слабости своего
начмеда, но будучи сам человеком гражданским и интеллигентным,
он снисходительно смотрел на все проступки Семичастного.

Благодаря этой дружбе Цанка был в санчасти на особом
привилегированном положении. Лечение шло неспешно и с должным
вниманием. Когда Цанка окреп и уже мог ходить, его назначили
ответственным за отопление. Работа была нелегкой. Наспех
построенное здание тепло не держало, и Цанку приходилось и
днем и ночью следить за огнем в нескольких печах. Однако это
не шло ни в какое сравнение с работой на открытом воздухе.
Цанка с ужасом и содроганием вспоминал о своем возвращении в
общий барак. Каждый раз при встрече он благодарил Андрея
Моисеевича за оказанную услугу.

Лагерная жизнь изменила Бушмана. Он теперь обращался к Цанке
на "ты", его интеллигентность и щепетильность исчезли. Он
где-то раздобыл очки, носил хорошую для заключенного одежду
и обувь.

- Цанка, ты смотри не ленись. Знай, что мы здесь не Боги и нас
в целом никто не любит, ни эти гады, - и он показал в сторону
солдатских казарм, - и не те сволочи и отродье, - и Бушман
повел головой в сторону бараков, - я сам кручусь как белка в
колесе.

Как-то Бушман поздно ночью пришел в санчасть. Семичастный,
изрядно напившись, спал. Андрей Моисеевич тщетно пытался его
разбудить, потом позвал в кабинет начмеда Арачаева. Цанка,
боясь каких-либо нареканий, пил очень редко и в очень малых
дозах.

- Давай, давай выпьем, - говорил ему Бушман, снова наливая в
кружку неразбавленный спирт. - Ты знаешь, какая температура
на улице? Минус шестьдесят! Минус шестьдесят! А людей все
равно гонят на работу... Мы здесь все помрем. Мы все здесь
сдохнем.

Бушман отломил кусочек хлеба, протянул Цанку.

- Заешь.

Молча жевали. Долго молчали, думая каждый о своем.

- А за что тебя сюда пригнали? - наконец нарушил молчание
Бушман.

Арачаев в двух словах рассказал свою нелепую историю.

- Вот-вот, у меня то же самое, - кивал головой Бушман, -
только я думаю, на меня был донос. Я ведь физик... Я люблю
свое дело, я ученый. Я стоял у самого открытия. Обо мне
заговорил бы весь мир... Все было готово. Все. Да, что я тебе
рассказываю, что ты в этом смыслишь... Все завистники, все
завистники. Я был на пороге великого открытия. Моя теория
сделала бы целую революцию, целый переворот в физике, во всей
науке.

Цанка молча жевал хлеб и все кивал головой. Он видел, как в
толстых линзах очков играл свет керосинки и казалось, что это
не отражение огня лампы, а горят глаза Бушмана.

- Я ведь ученый, я физик. Ведь мое место не здесь. Я нужен
науке, я нужен государству. Как они это не понимают. Моя
теория - это новое мышление, это абсолютно новый взгляд.

- А как Вы сюда попали, Андрей Моисеевич? - теперь уже Цанка
с почтением стал обращаться к физику.

- Донос. Элементарный донос. Кстати, мой друг, однокурсник,
Лешка Пашкевич... - при этом Бушман с ненавистью сплюнул. -
Сволочь! А виноват во всем я сам. Мало того, что он мою жену
соблазнил, жил с ней, он и меня сюда спровадил. - Как это жену
соблазнил? - удивился Цанка, - и Вы его оставили?

- Да-да, оставил. И даже рад был. Мерзавка. Меркантильная
сучка. Она наверное уже отдала ему все мои разработки... Какой
ужас! Я ведь был на пороге великого открытия. Уже все готово.

- А дети есть у Вас?

- Что? А, да, есть - дочь. Вот в феврале десять будет, - и в
уголках рта появилась легкая улыбка.

Арачаев удивился. Он в первый раз видел как Бушман улыбается.
Из сухого очкарика Андрей Моисеевич превратился в добродушного
простачка.

- Дочка у меня славная. Анечкой зовут. Только ее и маму я
вспоминаю.

- А маме сколько лет?

- Маме пятьдесят шесть летом будет.

- Когда ты освободишься, ей будет уже за шестьдесят, а дочка
уже будет невестой.

- Идиот, - снова взбесился Андрей Моисеевич, - ты ничего не
понимаешь. Ты знаешь, что мы находимся на самом холодном месте
на земле? Ты знаешь, что у нас нет никакой связи с остальным
миром? Просто здесь эти геологи-суки нашли много золота, вот
и закинули нас сюда как рабов. Им нужно только золото, только
золото, - шептал пьяным голосом ученый на ухо Цанка, при этом
показывая пальцем вверх, - а наши жизни их абсолютно не
интересуют. Понял?

Бушман снова потянулся к бутылке, разлил все до последней
капли.

- Скоро этого добра тоже не останется. У начальника находится
бочка. Говорят, уже на исходе, а до лета еще жить и жить. Ты
представляешь, отсюда даже письмо послать нельзя. Мы все здесь
заключенные. Даже эти, - и Андрей Моисеевич указал на спящего
врача.

Молча выпили. Бушман достал махорку, закурили.

- Ты уже давно здесь сидишь и не знаешь, что там делается.

- Знаю, - сказал Цанка, - вижу, каких больных приносят.

- Ничего ты не знаешь. У тебя и у меня дрова на исходе, так
что завтра возьмешь пару больных и пойдем за дровами. Кстати,
а ты знаешь, что в бараки больше дров не выделяют? - спросил
физик, вставая.

- Как не выделяют? А как они топят?

- С работы каждый день приносят кустарники.

- Какие кустарники? - удивился Цанка.

- Ты ведь ходил на добычу, тебе должно быть виднее.

Арачаев молча опустил голову, глубоко затянулся.

- Ничего, друг, завтра пойдем за дровами, и я тебе кое-что
покажу.

На следующий день они пошли на другой конец территории. В ту
сторону заключенных не пускали. Их сопровождали пара солдат.
На улице стоял крепкий мороз. Было так холодно, что Цанка
еле-еле передвигал ногами. А быстро идти было невозможно. Все
было закутано, только одни глаза чуть-чуть глядели на дорогу.
Дорога казалась бесконечно долгой. Наконец дошли. Неаккуратно
сложенные бревна смерзлись, их тяжело было оторвать друг от
друга. Вялые бессильные движения к результату не приводили.
Работать было невозможно.

- Если мы не обеспечим отопление, то пойдем в бараки и на
добычу. Понял? - прошипел на ухо Цанку Бушман.

Изо всех сил, напрягая все свои закоченелые суставы, Цанка
налег на бревно. Огромное толстое бревно как спичка треснуло
посередине. Они с трудом подняли и понесли. Мерзлый воздух при
движении обжигал глаза, кожу вокруг глаз, они слезились,
дышать было тяжело.

В тот день они совершили пять рейсов. В последний раз солдаты
охраны их не сопровождали. И тогда Андрей Моисеевич поманил
Цанка за собой. Они обогнули кучу дров, и перед глазами
открылась жуткая картина: штабелями были уложены трупы людей.
Они были целые и обломанные, отдельно можно было увидеть руку,
ногу, половину туловища. Уже казалось бы привыкший к чужой
смерти Цанка был потрясен. Он, забыв о холоде, стоял
окаменелый. Когда наконец Бушман рукой подтолкнул его, он,
застывший как столб, упал. В последнюю ходку они несли Цанка
вместо бревен... Над столовой клубился пар, заключенные после
работы ели, воняло харчами.

Еще целую неделю каждый день таскали бревна, а потом
температура опустилась до минус шестидесяти двух градусов. Это
был предел человеческих возможностей, при этой температуре
жизнь полностью замирала. Никто не смел выходить, точнее никто
уже не мог выходить на работу. А начальство посчитало, что при
такой температуре бесчеловечно и даже негуманно гнать людей
на работу.

Жизнь застыла, все было полностью парализовано. В ледяных
бараках люди мерзли от холода, голодали. Заключенные жгли свои
нары и всякий хлам. Столовая не работала. Приходилось есть все
подряд: собак, кошек, крыс. Прошел слух, что заключенные
занимаются людоедством. А мороз все крепчал, все превратилось
в лед, все выкристаллизовывалось. Все вокруг было белым,
чистым, прозрачным, безжизненным, и только в этих хилых
помещениях робко бились сердца несчастных людей. Они хотели
жить, они боролись за жизнь, они ненавидели всех, и в
особенности ближнего соседа.

Еще до наступления крепких морозов начмед Семичастный и Бушман
напились и сильно поругались. Они пили ночью, о чем-то
спорили, шумели, в конце концов Бушман назвал доктора серой
личностью и ничтожеством. Олег Леонидович этого не вынес и
пригрозил, что на утро напишет рапорт и заставит начальника
экспедиции перевести горе-ученого из котельни в бараки на
общие работы. Угроза моментально отрезвила Андрея Моисеевича,
он полез извиняться, целоваться, пал на колени, плакал. Чем
более Бушман раскаивался, тем более свирепствовал Олег
Леонидович: он кричал, пинал ногами ученого физика, плевался.

- Это ты ученый? Это ты что ли великий ученый? Мразь
контрреволюционная. Завтра же, завтра же на рассвете будешь
на чистом воздухе. Я посмотрю, как ты запоешь, - кричал начмед
пьяным писклявым голосом. - Скотина, сука интеллигентская.

На шум прибежали два фельдшера из заключенных, за ними пришел
и Цанка, они боялись заходить в кабинет начмеда и не знали,
что им делать и как быть.

- Олег Леонидович, Олег Леонидович! Помилуйте! Извините,
пожалуйста! Вы меня не так поняли, а может я не так выразился,
- жалобно говорил Бушман, несмотря на все пинки и плевки,
пытаясь, как верная, провинившаяся собака, облизать ноги
хозяина.

- Выкиньте его вон! Вон его отсюда, - закричал Семичастный
своим фельдшерам.

Второй раз кричать ему не пришлось; верные подчиненные грубо
схватили жалкого Бушмана и потащили его к дверям, при этом
они, особо усердствуя, наносили физику сзади и спереди удары
ногами изо всех сил. Обезумевший Цанка, разинув рот, не зная,
что делать и как быть, выпрямившись, как жердь, стоял
безмолвно в дверях; в его широко раскрытых голубовато-серых
глазах был ужас.

- А ты что стоишь, - кинулся к нему начмед. - Этого длинного
с утра тоже в бараки. Поняли?

Разобравшись с Бушманом, оба фельдшера прибежали в кабинет в
стали в угодливую позу, ожидая новых распоряжений. Один из них
подошел к Цанку и уже сухо и официально заявил:

- А ты чего стоишь? Что, не понял, что сказано? Займи свою
койку в общей палате. Утром на выписку.

Начмед разошелся, начался пьяный дебош. Фельдшеры хотели ему
угодить, ходили все вокруг, поднимали оброненные и разбитые
предметы.

- А вы что здесь? Шпионы недобитые! Предатели родины! Всех вас
надо расстрелять, всех повесить. Вы тоже с утра на чистый
воздух... Поняли? Вон отсюда, - и алюминиевая кружка вместе
со спиртом полетела в голову фельдшера.

Бледный, весь дрожащий Цанка, не чувствуя землю под ногами,
со страхом сжав кулаки, не зная, что ему делать и как быть,
стоял в двух шагах от кабинета начмеда. Он невольно все
услышал. Кулаки его разжались, на лице появилась тупая,
злорадная ухмылка. Когда фельдшеры, понурив головы, проходили
мимо, он схватил за шиворот одного из них, резко бросил к
стене, с силой сжал горло, большой палец углублялся под кадык.

- Ну что, завтра в бараки вместе пойдем? - прошипел Цанка, в
упор глядя во влажные, выпученные от страха и бол