* Печатается в сокращении.

… Назад тому пять лет ( 1843 г. — прим. изд. ) отряд наш был в большой Чечне, в Ичкерийском лесу или на хребте Кожильги, славном по битве, как для нас, так и для горцев. В стычке, при смешении шашек и штыков, с ударом моим по одному из горцев, я был сдавлен и попал в руки неприятеля.

Меня отвели тотчас назад/Пройдя несколько сажен, мой пристав, который приписывал себе надо мной права победителя .и поэтому законного владельца моей особы, уселся и посадил меня отдохнуть на срубленный чинар. Объяснив хозяину свою жажду, пошли мы к ручью и встретились со старухами из близкого аула, спешившими за добычей. Всяк торопился, кто бежал, кто скакал. Из зависти ли к моему хозяину или от нетерпения положить хотя одного у руса иной готов был впустить в меня пулю, наводя дуло, но хозяин, отстранив меня к скале и держа ружье наготове, ворчал против дерзкого; иной на скаку замахивался плетью, и одному удалось-таки ударить меня по плечу: с гиком "Э, гаур-йя!", повертываясь на седле, он ударял той же плетью своего коня.

Напившись и пройдя еще немного, мы сели с чеченцем, которого я сделался добычею: мои патроны и кремни были у меня отобраны; он спросил о деньгах, но не обыскивал, на мой ответ. Отобрав, повел меня опять на ту поляну, где было побоище, и здесь передал другому; а сам, толкуя: "брат, брат", пошел дальше. Вскоре толпа меня окружила, она несла на показ все добытое на месте сражения; чеченцы веселились и заставляли меня играть на скрипке: я попросил ножа и начал делать подставку; тогда внимательно смотрели все, повторяя часто "варда, варда". Вероятно, говорили, что я буду мастер делать арбы. (Грузинские телеги или арбы у них называются вардами). Кто бросал мне кусок сыскиля (кукурузный хлеб), но я просил беспрестанно пить — и помоложе кто, тотчас отправился с травянкой.

Прошло часа два, я все еще сидел с чеченцами около толпы. Русские штыки сверкали в глазах моих, а мой, скривленный, переходил из рук в руки. Меня позвали и подвели к носилкам, которые опустили передо мною, чтоб я осмотрел лежавшего на них раненого старика. Я сказал, что умрет нынче же к вечеру. "Ну, неси". Мороз побежал по мне, я отговорился, что без хозяина не могу; но тут же подошел и Абазат (имя чеченца, моего хозяина), повторил слово "брат", и мы, подняв носилки, стали спускаться.

Несшие беспрестанно переменялись, а мне доставалось отдыхать когда останавливались все: тогда они делили между собой свои сыски-ли (хлеб из кукурузы), ломая их на куски и бросая каждому под свернутые ноги. Другому на моём месте показалось бы пренебрежением такое швыряние — но так ловил каждый из нашего круга. Закусим, прихлебнем водицей и опять в ход. Смеркалось; мы остановились ночевать: я, как невольник, тотчас отправился за хворостом, за мной присматривали только издали.

Ружье мое и сума были переданы верховому их одноаульцу, ехавшему домой сложить добычу и запастись хлебом, чтоб опять преследовать отряд.

С восходом солнца я стоял под чинаром, неподалёку от своих: прочитал все молитвы, какие знал, обновляясь жизнию; мне не мешали. Обогрелось утро, к нам пришли жена старика и сестра его: старик был еще жив, предсказание мое не сбылось. Поплакали и понесли опять. Сестра, так же, как и я, шла, не переменяясь; старуха шла позади, молча. Я отдал молодой свой лоскут холста, подкладываемый на плечо под носилки, и она, отговариваясь, взяла его с веселой улыбкой. Наконец мы спустились совсем вниз, где приготовлена была для раненого арба: уложив больного на мягкую постель и подушки, сами мы пошли сзади. Дальше и дальше молодая развлекалась, поглядывая часто на меня сквозь слезы.

Не допросивши как зовут меня, они дали мне имя Сударь. "Быть так!" — сказал я себе, когда Абазат, при переименовании, уда рил меня по плечу. На мой спрос, хорошо ли это имя, Дадак (так звали молодую, двоюродную сестру Абазата и родную больного Мики) улыбкой подтвердила мне. С той поры все время я слыл под этим именем.

Не удалось мне слышать такого имени между ними, и сколько ни расспрашивал, говорили, что такое имя есть; мне же оно казалось почетным названием, хозяева, прежде мирные, вероятно, не раз слышали между нашими,слово сударь. Как бы то ни было, Сударь был встречен горцами как сударь.

---

Больной изнемогал, его положили на сани. Дорогой рассуждали обо мне, это было понятно, когда поглядывали на меня. Наконец один из чеченцев спросил меня, умею ли я косить, показывая на траву и махая руками; я отвечал, что учился только писать, но могу привыкнуть и к этому. Я толковал и так и сяк, говоря: день, два, три — там буду мастер на все. Все были довольны.

Скоро показался аул; горцы обратились ко мне со словами: “Гильдиган, Гильдиган!" — так звали наше селение. Когда мы пришли к саклям, начали сбегаться все родные и знакомые, начался плач, Я пошел было следом за ними, но мне показали другую саклю. У семейства, кото|юму я принадлежал, было три сакли Горцы располагаются таким образом, что сакля самого младшего брата строится между саклями среднего и старшего — последняя приходится с любой стороны, следовательно, сакля среднего брата будет справа от младшего, моего горца. Там меня встретила девушка Хорха — сестра моей хозяйки Цацу, жены Абазата. Поменявшись салямом, я сел у стены на завалину. Со двора послышался зов; Хорха, выслушав приказание, тотчас поставила передо мной как-то оставшиеся куски сыскиля с биремом.

Не прошел час, как вдруг поднялся сильный рев и крик: старик умер. Девица была без чувств, любя Абазата, зная тоску его; пришел Абазат и, ударившись в стену, начал плакать. Было не до меня, я вышел вон.

Умерший старик Мики заменял им всем родного отца. Место старшинства в фамилии занял родной брат умершего, Ака.

На плач и терзания Дадак я вышел было помочь другим удержать ее; но горькое ее "Урус! Урус!" заставило меня воротиться.

К вечеру замолкло все. На поминки была заколота корова. Ака сам принес мне ужинать, научал Абазата, как младшего из рода, обращаться со мной ласковее, ободрял меня, говоря, что я заменю Мики, что мне будет хорошо, что они знают Бога, и что хотя у них нет такого белого хлеба, как у нас, но что будут рады всем, что Бог послал.

Наутро старика схоронили. Много собралось народу из уважения к убитому на поле брани, и после того посещение продолжалось долго. Каждый, пришедши на место памяти, должен остановиться перед толпою: все приподнимаются и читают смертную молитву, где в конце, при слове "фата'а", охватывают свои бороды.

Каждый раз я был подводим перед такое собрание. Босой, выступал я мерно и твердо, притом, зная их полный аттестат — отважную поступь. Вес любовались; при взгляде же на мои ноги, покачивали головой: приметно жалели, что на них скоро нарастет кора. При моем "Эссалям алейкюм!" (Да будет над вами благословение Господне!) вся толпа учтиво приподнималась и отвечала мне тем же: "Ва алейкюм эссалам!" (Да будет благословение также и над тобой!).

Горцы предполагали, что я сын сардара, то есть значительной особы, или министра, или сын какого-нибудь генерала, что я переодетый в солдатское платье офицер и потому вступали со мной в суждения о многом, через двоих, бывших тут, знавших хорошо по-русски. Требовали моего мнения: как лучше им нападать, с которой стороны, представляя, что удобнее на арьергард; смеялись нашей попытке пройти Ичкерийским лесом. Любопытные, они хотели знать как живем мы, и когда я рассказывал им о наших знаменитых городах, все дивились, восклицая: "Астафюр-Аллах! Астафюр-Аллах!"

Любознательность их простиралась далеко. Они любят поговорить, зато мастера и посмеяться, если видят, что нехорошо. Умеют ценить дорого достоинства в человеке, но в азарте и самый великий человек может погибнуть у них ни за что.

Когда я сказал, что умею читать Коран, тотчас принесли книгу и заставили показать свое уменье на самом деле. Экзаменатором был мулла. Они говорили: "Останься у нас: ты будешь офицером". — "У меня есть мать, сестры и братья, а здесь все чужие; но поживу и посмотрю," — говорил я.

Вот как началась жизнь моя: со мной обходились хорошо. Первую ночь я провел один, с шелковиками. Встав утром, я умылся и утерся своим полотенцем, которое всегда было со мной в походе и служило, как невесте покрывалом, защитою от зноя; тут я должен был отдать его своей хозяйке, удивляясь ее просьбе, — и после уже утирался рукавом рубашки, пока была, а как износилась — обсушивался перед огнем. Я покорялся всему, потому что не видал насилий.

---

Через пять дней Ака купил меня за ружье, в три тюменя (или в тридцать рублей серебром, там торговля больше меновая). Он, как неопытнее других, предполагал, что я не солдат и надеялся взять за меня большой выкуп. Отгибая завороты шапки, часто он говорил мне:
"Вот, если дадут за тебя эту полную шапку серебра — отдам". Но на мои слова, что я солдат, что он не получит и трети того, он скоро набрасывал ее на голову и начинал пошаривать угли в своем камине. Чтобы вывести его из печали, я радовал его словами: "Ты знаешь ведь солдатскую жизнь: лучше ли мокнуть на дожде или вот так сидеть с тобой у огня? Хотя я не работал, но привыкну и буду во всем помогать тебе". Он улыбался, покачивая головой.

Я начал мало-помалу привыкать к их обычаям и делать свои филологические усилия. Даже на другой день по взятии меня в плен, я переписал множество "общежитных" слов от мальчика, бывшего у нас в аманатах и потому-то мог объясняться кое-как. Да ц чеченцам хотелось, чтоб я скорей научился понимать их, и для того давали мне все средства. Часто зазывали нарочно хорошо знающего по-русски. Они простосердечно говорили: "Если ты будешь у своих, то все-таки тебе пригодится: ты будешь там переводчиком.

Хозяин хвалил меня всем, говоря: "Ва куран дiаша, ва джайна дiаша, язунчи; дерриге ха !" (Читает и Коран и Джайну, пишет по-своему и по-нашему; словом, сказать, знает все до капли!) Если я хотел сесть к огню, все расступались; мальчишек отгоняли прочь.

Часто собирались или родные, или знакомые тужить о покойнике. При встречах их, из разных хижин поднимались все фамильные и соседи. Не доходя до дому шагов с десять, начинали завывать: кто с сильным плачем рвал на себе волосы, кто, поджав ноги, бил себя по лицу и в грудь и безобразили себя такими побоями. После плача все садились в кружок перед поставленным блюдом с яствами.

От мужчин не требуется такого реву. Над ним смеются, если он пригорюнится. При таком собрании они выходят из сакли на двор и составляют свою беседу о смерти; если же прошло недели две, как умер покойный, то они говорят не о жизни его и общей, а о своих набегах, о распоряжениях своего падчши и его наместников, наибов.

Я мог заглядывать в саклю. Когда церемония оканчивалась, вдруг переменялся разговор и у женщин, как будто все здоровы и никто не умирал. Тогда входили в саклю и мужчины и составляли два круга: мужчины у огня, женщины ближе к порогу или в углу. Я не наблюдал их обычаев, как будто не понимал, и подсаживался то к серьезным, то к чувствительным, особенно когда между ними были девушки или дети, и рассматривал их рукоделье: кто шил, кто сучил шелк, кто прял бумагу.

Если приходят посидеть, то никто не сидит без работы: или приносят свою, или берут у хозяйки дома; особенно девушки должны показать свое трудолюбие.

И вот в таком кругу кое-что шилось и для меня. Прехорошенькая девушка, казалось, довольна была своим занятием: она беспрестанно спрашивала меня: "'Хорошо ли так?"

"Дука дики-ю!" (Очень, очень хорошо!),— смеясь отвечал я. Своим любопытством нередко я приводил в смех все собрание, тогда выбиралась мне невеста: стыдливые закрывали лицо своим рукоделием; которые посмелее, говорили Аке о его дочери: ей было уже пятнадцать лет. Худу, или Ганипат, была довольно порядочная девушка.

До сих пор я жил между горцами без работы, без обязанностей пленного или, другими словами, раба. Кончилась эта беззаботная жизнь к моему удовольствию. Начались полевые работы — занятие чеченца. Я был рад помогать им, боясь, чтоб они не упрекнули меня своим хлебом.

Подходило время полоть кукурузу, или как они называют ажгишь-асир. Ака, чтобы не обременять меня, видя мое неуменье, собирал два раза помощь, состоявшую из девушек. Тут я то одной, то другой пособлял, как бы они не задавали себе одна перед другой уроки; но чтобы не обидеть ни одной, я помогал каждой: и так они не знали, которая мне больше нравится.

Кто еще не слыхал обо мне хорошенько и считал обыкновенным пленником, часто просили у Аки себе в работу, кто на день, кто на два; но Ака, хотя и против обыкновения, всегда отказывал. Мне прискорбно было смотреть на хозяина, когда просившие, косясь на него, отходили недовольными.

Дни проходили за днями, я становился задумчивее. Грусть, что я лишен свободы, не давала мне места. Не было обширного поля, где бы я мог разгулять тоску!.. И в этой сонной жизни, от дремоты и бездействия, я развлекал сам с собой свое одиночество: каждое утро, когда еще все тихо, я бродил вокруг своей сакли; но люди и тут отнимали у меня последнее. Горцы не понимали причины моей тоски и уверяли хозяев, что во мне кроется какой-нибудь замысел черный; они часто твердили моему Аке о кандалах, говоря: "Бсргыш уни-бу! Бсргыш уни-бу! О, борс-йи!" (Глаза, его непутны, он смотрит как волк).
Это был месяц моей свободы, которую я потерял: тут же тихо прошел целый месяц пленической жизни моей между чеченцами. Приказ Шамиля "всех, какие ни есть пленные, сковать и смотреть за ними строже" нарушил эту тишину.

Двое пленных из солдат, убив девять человек горцев, бежали и это самое было причиной строгости.

Два мюрада, мулла и человек пять зрителей пришли под вечер к нашей хижине, где я тогда, прислонясь к стене, стоял, задумавшись, а мои хозяева и соседи, кто на арбе, кто на земле просто сидели и провожали день рассказами.

— "Ака! — сурово вскричал мюрад, подходя к нему с ружьем под мышкою опущенным к земле, — а ты все-таки не куешь своего пленного; надеешься на него? Не слышал, что сделали его братья?"
— Он мне достался недорого: я если уйдет, то потеря моя; а не кую — Он знает Бога так же как и мы; надеюсь, что мы все будем живы, — отвечал Ака.
— Мича бурджуль? (Где кандалы?).

Ака снял шапку, подражая нашим, и начал упрашивать; но неумолимый кричал зверски: "Са-еца бурджуль! Са-еца!" (Давай сюда оковы!)

Хозяин кинулся было в саклю, крича: "Са-топ!" (Ружье!)

Дело доходило до боя. Двоюродный брат Аки — Янда, мулла и я ухватились за него. Я говорил: "Бурджуль катта-бац!" (Кандалы — ничего!..).

Абазат снял со стены конские кандалы и подал их мюраду, который уже обнажил было свой кинжал. Я опять прислонился к столбику под навесом сакли и отдавал мюраду свои ноги: ворчавши!! как ворон на добычу, он вдруг замолк, и, вложив кинжал в ножны, дрожа, замкнул ни моих ногах замок с словом "Гинци дики-ду!" (Теперь хорошо!). Ключ взял к себе и пошел, выпрямляясь важно; за ним, и другие...

Считая себя лицом важным, я был тогда собой доволен; бренча вошел в дом и сел к огню, любуясь своим украшением... Ака сел со мной рядом, и молча, передвигая на своей голове шапку, небрежно раскидывал угли. Дадак и жена покойного Мики укоряли меня, для чего я дался. Если бы я хотел бежать, говорил я, то для меня это худо; но мне все равно и с ними.

— "Сабурде, Сударь, сабурде! (Подожди!) — говорил взбешенный Ака, — я пойду к Шуаипу (Шагиб был наместником в этих улусах) — и если он не позволит, к самому Шамилю; а ты не будешь в кандалах.
— Катта-бац! Катта-бац! — говорил я.

Когда легли спать, и я также по-прежнему вместе с Акой на одной постели, Ака вздагхал при каждом звоне и повторял: "Сабурде, Сударь, сабурде!"

На утро принесен был ключ — я был раскован тотчас же. Но на ночь должен был одевать их опять. Прошел пыл, Ака уже не в силах был преступить приказания старшего: удовольствовался тем, что я буду скован только ночью. Никогда он не хотел сам надеть кандалов на меня и не осматривал, когда был скован: моим ключником был двоюродный его брат Яндар-Вей (лет семнадцати). Как виновный, он подавал мне эти бурджуль, я сам замыкал их и вытягивал ноги, показывая что замкнул... Я иду к своему огню, и клонит меня юн. Пообедаем в тени у сакли — ложусь спать и сплю крепко. Проснусь — праздные давно уже собрались провожать день: толкуют о боях, об оружии; каждый хвалится своими доспехами; играют, забавляются как дети. Подъедет гость — занятия оставляются, все приветствуют; хозяин берется за повод и просит приезжего снять ружье. Бели тот соглашается, то при входе в дом вынимает из-за пояса кинжал и пистолет…