Вторая часть

1.

Гушмазуко подходил к аулу Харачой, когда на востоке вдоль горизонта только-только протянулась розовая полоска и звезды начали гаснуть. Освободившись из тюрьмы, он шел, делая короткие привалы, — спешил скорее попасть домой; ему не терпелось узнать, как там обстоят дела и какие его поручения успел выполнить Зе­лимхан. Старик шел ночами, так как не совсем безопасно было подойти к родному аулу днем. Грозил же ему в свое время пристав Чернов, что не даст Бахоевым житья в Харачоевских горах. Вот и старался Гушмазуко не попасть на глаза какому-нибудь началь­ству.

Бици уже проснулась и, отправив Зезаг по воду, хлопотала во дворе. Увидев вошедшего во двор свекра, она тут же бросила ве­ник и быстро пошла ему навстречу:

— Дада, это как же? Ой, слава Аллаху, что вы вернулись, — взволнованно говорила она, обнимая старика.

Улыбаясь, Гушмазуко сдержанно обнял невестку, затем взял на руки внука, выбежавшего из дома, и, поглаживая его белый круглый подбородок, забормотал что-то свое. На глазах этого ста­рого сурового человека показались слезы. Он молча ласковым взглядом встретил свою жену. Мужчине недостойно проявлять су­етливость. Потом спросил у нее:

— Что нового в доме?

— Да все то же, — ответила жена, немного помолчав. Но по ее голосу Гушмазуко понял, что далеко не все здесь так, как было до его ухода.

Войдя в комнату, Гушмазуко аккуратно откинул полы своего грязного, пропахшего потом, залатанного рыжего бешмета, присел на низенький стульчик и нежно привлек к себе внука. Густые по­рыжевшие брови старика и узкий лоб были в пыли, маленькие темно-карие глаза блестели как-то неестественно. Смуглое, утом­ленное невзгодами лицо его было даже красивым. На нем лежала сейчас печать умиротворенности, хотя чеченец хмурился. Видно, мысли бродили в его голове невеселые, и от обретенной свободы он ждал больше забот, чем радостей.

Гушмазуко взял длинные железные щипцы и поправил огонь в товхе, затем, довольный, вгляделся в лицо внука. Слушая его дет­ский лепет, дед заметно повеселел.

— Где Зелимхан? — спросил он, обернувшись к своей старухе.

— Уехал еще вчера, — ответила та. — Просил не тревожиться. Обещал вернуться сегодня или завтра.

— А Солтамурад?

— Они вместе поехали.

«Значит, по делу, — решил старик, — Зелимхан не станет тратить время впустую».

На улице под окном хлопотала возле плиты Бици, ей помогала младшая невестка. Гушмазуко не узнал ее, по смутно припоминал, что где-то видел эту молодую женщину. Но где?..

Гушмазуко ушел отсюда два с лишним года назад. С тех пор, хотя и мало, но кое-что изменилось в доме. Старику казалось даже, что все здесь стало чужим. В этом старом родовом доме не стало его отца — Бахо. Теперь сам он, Гушмазуко, — старое дерево, оста­вившее здесь лишь немногие побеги. За узким окном, там, внизу, лежали холодные камни, по которым по-прежнему бежала хло­потливая река Хулхулау, а за ней все так же величественно подни­мались молчаливые горы. Да и комната была та же, побеленная голубовато-серой глиной. Вдоль передней стены стояли деревян­ные нары, покрытые войлоком, на котором лежали подушки из пестрого ситца, набитые шерстью. Над нарами во всю стену висел такой же пестрый, вышитый старательными руками Бици ковер, а над ковром были прибиты ветвистые оленьи рога. Слева у входа вдоль стены — полки, на которых выставлена разная глиняная и деревянная посуда. На нижних полках — чугунные и медные кот­лы. А у самого потолка на гвозде одиноко висело большое сито, сплетенное из конских волос, а чуть ниже его — скалка для ска­тывания лапши да половник.

— А что с Зезаг? — вдруг спросил старик озабоченно.

— Она в нашем доме, — радостно сообщила старуха. — Я ведь забыла порадовать тебя этой новостью.

— А давно это случилось?

— Второй месяц.

«Молодец Зелимхан, — обрадовался Гушмазуко, — главное сделал, а там мы уж с ним как-нибудь вместе...»

— А пристав Чернов где сейчас? — спросил он, доставая из кармана широких черных шаровар кисет с табаком.

— Говорят, уехал отсюда совсем, — ответила старуха, сняв с гвоздя большое сито и высыпав в него черпак кукурузной муки.

— Давно?

— Порядком, — ответила жена, пытаясь вспомнить время отъ­езда пристава. — Тут же вскоре после возвращения Зелимхана.

«Сбежал, трус», — подумал старик, встал и заходил по комнате, узловатыми пальцами скручивая цигарку из самосада.

Узнав о возвращении Гушмазуко, пришли соседи. Они выража­ли соболезнование по поводу смерти его отца, восхищались делами Зелимхана, который заставил махкетинского старшину вернуть Зе­заг и вырвал семью из рук самого начальника округа. Хозяин бла­годарил гостей за сочувствие, но разговаривал сухо, без особой охоты. Он мало кому верил после того, как обманом отняли у них невестку, убили племянника, а его с сыном и двумя другими пле­мянниками посадили в тюрьму. Люди чувствовали, что Гушмазуко Не склонен к длинным разговорам, и потому не слишком задержи­вались в гостях у пего.

Проводив односельчан, Гушмазуко сел перед горячей товхой. На сухощавом лице его играли отблески пламени. Он сидел неподвиж­но, как древний пень давно срубленного дерева. В складках его сжатых топких губ и в тяжелом подбородке было что-то упрямое, мужественное, не тронутое старостью. Суд и тюрьма не сломили его, казалось, наоборот, наполнили его какими-то новыми силами. У него на многое впервые открылись глаза, только сейчас он по­нял, что горе приносят в чеченские аулы царские чиновники.

Гушмазуко родился и прожил всю жизнь среди этих хмурых гор, его представление о мире ограничивалось новостями сельского схода и всем тем, что происходило на виду этих горных вершин, да­же облака, что кочуют над этими горами, были для него недоступ­ной тайной. Он верил законам предков. В его представлении толь­ко он — закон предков — может обеспечить порядок и восстано­вить справедливость. Махкетинский старшина Говда с помощью другого царского ставленника — Адода — увел невесту его сына и опозорил дом старого Бахо. Ну что ж. В отместку — опозорить его за это дважды. Пристав Чернов несправедливо посадил в тюрьму его и его детей. Убить за это Чернова, и делу конец.

Так рассуждал Гушмазуко. Правда, убить человека — дело не­легкое и грех немалый, но зато другие не посмеют оскорбить твое мужское достоинство.

Нелегкие дела свалились на плечи Гушмазуко и его семьи. Всю жизнь его преследовал страх оказаться трусом. Этот страх был сильнее, чем страх перед самим Аллахом, которому старик так усердно молился всю жизнь. Еще в детстве он возмущался людской слабостью; он не раз видел, как их унижали и оскорбляли богатые и сильные; видел, как наглость торжествовала над простодушием, и с тех пор возненавидел душевную мягкость.

Вошла Зезаг, молча поставила перед ним на низенький столик чашку калмыцкого чая, горячий чурек, сыр с маслом и, густо по­краснев, отошла к дверям.

Гушмазуко посмотрел на столик, затем молча поднял взгляд на невестку. Отложив в сторону уже скрученную цигарку, он взял со стола чашку с чаем, бросил в него щепотку соли и тут же поста­вил ее обратно.

— Зезаг, — сказал он, обернувшись к невестке, — меня одоле­вает жажда, разреши мне выпить этот чай.

Зезаг молчала, опустив голову. Гушмазуко повторил свою просьбу. Невестка продолжала упорно молчать.

— Что же делать, — сокрушенно вздохнул старик. — Буду сидеть голодным, коль, ты не разрешаешь пить чай. Ну как, можно? — спросил он в третий раз.

— Можно, пенте, — сказала наконец Зезаг тихим голосом.

— Баркалла тебе. Да продлит Аллах твою счастливую жизнь,— произнес старик и, отпив из чашки глоток чая, поставил ее па сто­лик. — Расскажи, как твои дела, довольна ли ты жизнью, не оби­жают здесь тебя?

— Довольная, дада, баркалла. Как ваше здоровье? — спроси­ла в свою очередь Зезаг, все более смелея.

— Слава Аллаху. Как видишь, пока чувствую себя неплохо. Только вот не знаю, что ждет нас завтра.

— Аллах вознаградит вас добром, слава ему, все будет хоро­шо, — сказала невестка, не поднимая головы.

— Дай Аллах. Как ты сама, здорова?

— Я-то ничего.

— Хорошо, очень хорошо. Ну а как мой приятель Хушулла по­живает?

— Пока хорошо, только вот эти беды, что были со мной, силь­но потрясли его, — ответила Зезаг.

— Это ничего, лишь бы был здоров. А все остальное пройдет со временем.

— Да вознаградит вас Аллах всем добрым.

— Баркалла тебе, Зезаг. Иди, будь свободна, — величественно и просто сказал старик и отвернулся от невестки.

Пятясь спиной к двери, Зезаг вышла.

Гушмазуко посмотрел вокруг себя и, не найдя щипцы, ловко вы­хватил пальцами из огня горячий уголек, прикурил от него цигарку из крепкого самосада. Раза два глубоко затянувшись дымом, за­держал его в груди, как бы смакуя, и только потом начал выпускать дым через нос. Лицо старика словно застыло, и только густые, вы­горевшие на солнце рыжие брови его зашевелились, то смыкаясь на переносице, то удивленно поднимаясь и тревожа морщины на лбу. И как бы старик ни старался выглядеть спокойным, брови выдава­ли его. Да и как пребывать в благодушии, хоть он и дома теперь, если род Бахоевых не расплатился сполна за бесчисленные оскорб­ления. Есть, есть еще о чем тревожиться сердцу старика.

2.

Совершив ночную молитву, Гушмазуко давно уже спал. Толь­ко жена его сидела у горящей слабым пламенем, затопленной на ночь печи, томимая тревогой за сыновей. Никогда ведь еще не бы­вало, чтобы Зелимхан не возвращался в тот день, когда обещал. А теперь вот уже четвертые сутки, а его все нет. И сегодня впервые старая женщина ощутила свою слабость. Слезы тихо катились по ее изможденным морщинистым щекам. С тоской смотрела она на угасающий огонь, и сердце ее сжималось в мучительном предчувст­вии. Материнским чутьем знала она, что сыновья пошли на опас­ное дело.

Таково сердце любящей матери. Матери, которая в великом страдании рожает детей и первая учит их мудрым законам пред­ков, чтобы потом, когда они станут взрослыми, жить в постоянном страхе за них. Она добывает огонь и поддерживает его всю ночь; выделывая шкуры и сукна из шерсти, она обшивает семью, варит пищу и ест сама то, что остается от детей. Она ложится спать пос­ледней и встает первой. Это она — женщина — дает начало жиз­ни и сама умирает, не оставив на земле даже своего имени...

А вдруг кого-нибудь из сыновей привезут раненым или, еще ху­же, мертвым? А может быть, сегодня другая мать будет в присту­пе горя рвать на себе волосы? О ты, беспокойное сердце матери, одному тебе известно, как тяжки эти минуты!..

Долго сидела мать абрека у очага, пока последние голубые огоньки в нем не погасли и сгоревшие головешки не покрылись се­рым пеплом. Потом железной лопаточкой сгребла жар поближе к тому месту, где лежал Гушмазуко, прикрутила лампу и прилегла; на войлок, расстеленный на тахте у ног мужа.

Она еще долго слышала, как ворочался, кряхтел и покашли­вал муж. Но ни одним звуком не дала знать ему о своей бессонной тревоге.

* * *

Зелимхан то вставал, превозмогая сон, то снова садился, уто­мившись от мыслей. Для его действенной натуры самым трудным делом было терпеливое ожидание, но умение ждать — одно из не­обходимых свойств абрека. Они с братом расположились на об­рыве, у поворота узкой дороги, под нависшими листьями ореш­ника. Солтамурад спал, положив голову на низкий замшелый пень, а рядом с ним покоилось его старое курковое ружье. Зелимхан за­курил, синий дымок расплывался и таял между листьями ореш­ника.

Вот уже четвертые сутки братья Гушмазукаевы не появляются в родном ауле потому, что дали обет не возвращаться туда, пока не отомстят еще одному из своих врагов. Нет, возвращая невесту брата и вырывая свою жену и детей из тюрьмы, Зелимхан не за­был о том, что первопричиной несчастий и позора, обрушившихся на его дом, является старшина Адод из Харачоя. На нем же лежит кровь двоюродного брата Ушурмы, убитого в схватке, когда люди старшины отбивали Зезаг. Теперь своей кровью должен ответить сын Адода. Так велит закон, жестокий закон отцов, который гла­сит: «Око за око, ухо за ухо».

Ничто не нарушало тишину прохладного горного утра. Только изредка перекликались дрозды и певучие иволги.

Зелимхан оглянулся на брата и увидел, что тот не спит. Глаза Солтамурада блуждали, было видно: он напряженно раздумыва­ет над чем-то.

— Ты о чем? — спросил его абрек.

— Что-то слишком долго он не показывается. Может быть, по­шел другой дорогой?

— Просто задержался в Ведено, — ответил Зелимхан, — не беспокойся. Многие люди говорили, что он пойдет в крепость на один-два дня. Говорили, что возвращаться будет этой до­рогой.

— Вот об этом я как раз и думаю. Многие говорили... Так мож­но было готовить для нас засаду, используя его как приманку. Ведь начальникам в крепости хорошо известно, что на семье Адода на­ша кровь...

— Я и сам думал об этом, — спокойно ответил Зелимхан, — но чем мы рискуем? Если солдаты нападут на нас, мы будем защи­щаться. Если солдаты покажутся без него, мы тихо уйдем. Но вер­нее всего, что они будут вместе с ним, тогда мы будем сражаться, и сын Адода будет убит этой рукой.

Сын Гушмазуко выполнял клятву, данную отцу, и, точно ища доказательства уверенности, прозвучавшей в его последних словах, взглянул на свою сильную руку.

Но вот на дороге показался человек. Зелимхан с братом засты­ли, устремив взоры на дорогу.

— Нет, это не он, — почти шепотом сказал Зелимхан и глубо­ко вздохнул.

Помахивая палкой, по дороге неторопливо прошел старик. Сол­тамурад узнал его. Это был тот самый мулла, который благосло­вил его брак с Зезаг.

Из-за гор выглянуло солнце. Засветились яркими красками вершины Харачой-Лама. В роще громче запели птицы.

— Мулла, видно, пошел в Ведено, чтобы благословить какое-нибудь очередное злодеяние начальства, —- отозвался Зелимхан, поглядев ему вслед.

— Может быть, — нехотя ответил Солтамурад, не испытывав­ший никакой вражды к этому человеку.

Прошло еще около часа, пока из-за поворота показался человек.

— Он... — прошептал Зелимхан, махнув рукой брату. — Идет один. Сиди спокойно.

Братьев охватило волнение. Особенно сильно волновался Сол­тамурад, которому казалось кошмарным сном все происходящее. Ведь с сыном Адода он дружил в детстве, играл с ним в альчики и прятки. Вспомнил Солтамурад, как однажды сын старшины вы­тащил его из проруби, куда он провалился, катаясь на санках. А теперь они враги, кому-то из них троих надо уйти из жизни. Стран­но, очень странно и страшно.

Зелимхан ждал, пока идущий подойдет поближе, пока не вый­дет он вон из-за того камня.

А человек шел спокойно, изредка вглядываясь в примыкающий к дороге лес. В левой руке он нес черную папку, справа на боку из-под кобуры поблескивала рукоять револьвера, на поясе у него висел кинжал в позолоченных ножнах.

— Эй ты, сын Адода! — крикнул Зелимхан. — Защищайся! Пришел час, когда надо доказывать свою храбрость. Это говорю я, Зелимхан...

Идущий отпрянул назад и выхватил пистолет. Зелимхан быстро положил на землю винтовку и тоже вытащил револьвер, но дер­жал его опущенным. Он медленно двинулся навстречу врагу.

— Стреляй первым! — крикнул он.

Грянул выстрел, и тут же за ним — второй. Сын Адода как-то неестественно подскочил и свалился на землю. Папка упала в .не­скольких шагах от него.

Зелимхан спрятал револьвер, вернулся за винтовкой и быстро спустился на дорогу. Вслед за ним шел и Солтамурад.

Юноша лежал неподвижно, раскинув ноги, обутые в изящные сафьяновые мяхси, отороченные золотой нитью. Пуля разбила на его груди газыри из слоновой кости и прошла навылет.

«Из трех клятв, данных отцу, я выполнил две, — подумал Зе­лимхан. — Может быть, теперь установится мир между нами, вме­шаются добрые люди и предложат нам всем покончть с кровными делами?.. Но есть еще Чернов. Где искать его?»

Абрек заглянул в лицо убитого, и вдруг его пронзила жалость. Ярко сияло солнце, зеленела трава, в которой, переливаясь ярки­ми красками, покачивали головками первые весенние цветы. Вновь запели приумолкшие было птицы. Вся эта красота окружающей природы восставала против нелепости совершенного злодеяния. В душе грозного Зелимхана промелькнула тень сожаления, но было уже поздно.

Зелимхан взял папку убитого, положил ее рядом с телом и бы­стро начал читать над ним отходную молитву.

— Жалко его все-таки, — дрожащим голосом сказал Солта­мурад.

Зелимхан молча взглянул на брата и сурово сдвинул брови.

— Конечно, жалко, — просто и серьезно ответил он. — Ведь человек же был.

Потом, как бы прогоняя временную душевную слабость, Зелим­хан поднял голову и сказал:

— Идем быстрее.

Но едва братья сделали шаг но направлению к лесу, где стояли их стреноженные кони, как из кустарника, метрах в ста от них, раз­дался грозный окрик:

— Ни с места! Вы арестованы за совершение убийства.

Зелимхан мгновенно обернулся и взял винтовку наизготовку.

Солтамурад тоже поднял свое ружье. Но из кустов уже выезжали трое всадников — офицер и два солдата. Солдаты держали братьев на прицеле.

— Немедленно бросайте оружие и следуйте за нами, — распо­рядился офицер.

— Не трогайте нас, — спокойно сказал Зелимхан. — Мы сде­лали свое дело, и вас оно не касается.

— Я помощник пристава, и меня касается все! — крикнул офи­цер. — Ни шагу, пли прикажу стрелять!

Зелимхан узнал в говорившем рыжего помощника пристава Чернова. Даже вспомнил, как этот человек увез однажды войлоч­ные подстилки и медный кувшин у их соседа за неуплату налога.

— Ваши солдаты плохо стреляют, господин помощник приста­ва! — крикнул абрек. — И я буду вынужден застрелить вас.

— Огонь! — приказал рыжий офицер.

Грянули выстрелы. Одна пуля, ударившись о камень, разбила его, и осколок слегка царапнул лицо Солтамурада, который наг­нулся.

Зелимхан даже не пошевелился, хотя вторая пуля прожужжала совсем близко от него. Младший брат поднял ружье, чтобы снять с коня помощника пристава, но старший остановил его.

— Сволочи! — выругался офицер. — Цельтесь лучше!.. — он выхватил револьвер.

Тогда только выстрелил Зелимхан. Помощник пристава отки­нулся в седле, и револьвер выпал из его рук. Конь его дико шарах­нулся в сторону и, сбросив седока, понесся прочь. Солдаты точас повернули лошадей и ускакали.

— Солтамурад, ты ничего не видел, ничего не знаешь. Понял меня? — предупредил Зелимхан брата, когда они вошли в лес. А позже, уже подъезжая к Харачою, сокрушенно покачал головой и зло заметил:

— Действительно сволочи! Ведь и правда, они использовали этого юношу как обыкновенную приманку...

3.

Июньская ночь была темна.

«Точно волки крадемся, — подумал Зелимхан. — И такая ноч­ная волчья жизнь предстоит мне теперь до конца дней». Пробира­ясь к дому, братья старались держаться около плетня. Приоткрыв легкую калитку из прутьев, они пошли во двор. Кол, торчащий из покосившегося забора, был украшен конским черепом. Зелимхан заметил его, лишь когда почти ткнулся в него носом.

— Тьфу, шайтан тебя возьми! — тихо ругнулся он и зачем-то погладил череп рукой.

Братья бесшумно вошли в дом. Глаза Гушмазуко засияли от радости, когда он увидел сыновей. Но он даже не встал им навстре­чу, а встретил их по-мужски сдержанно, без лишних слов.

— Ну, рассказывайте, — просто сказал он, приглашая сыновей сесть возле него у камина.

Братья продолжали почтительно стоять у дверей.

Весть об убийстве сына старшины Адода и тяжелом ранении по­мощника пристава дошла до Харачоя еще днем. Ходили слухи, что и то и другое — дело рук сыновей Гушмазуко. Старик уже знал эту новость, поэтому Зелимхан коротко рассказал отцу, как было дело.

— Что ж, дети мои, — глухо заговорил Гушмазуко. — Теперь никто не посмеет упрекнуть нас в трусости, — старик встал и нето­ропливо прошелся по комнате. Как он ни ждал этой вести, все же где-то в глубине души Гушмазуко был против убийства в относился к нему как к тяжелой необходимости, освященной многовековым обычаем. Помолчав, старик добавил: — Главное сделали. Ну, а с Черновым как-нибудь позже...

— И его найдем, отец, — бросил Зелимхан, — только вы, по­жалуйста, успокойтесь.

Гушмазуко вздрогнул и остановился перед сыновьями:

— Нет, нет, торопиться не будем, но и не забудем ничего, — ска­зал он. — Только вот что, не сегодня — завтра к нам могут нагря­нуть власти...

— Еще раньше придут от Адода Элсанова, — высказал предпо­ложение Зелимхан.

— Им-то можно прямо сказать, что дело это мы совершили по адату, и предложить им покончить дело миром. Хватит кровь лить.

— Они не согласятся, отец.

— Почему ты так думаешь?

— Адод злой человек, мстительный, а главное — богатый. Он не захочет считаться с нашей честью! Но для борьбы с ним у нас есть оружие. Главная опасность нас ждет все-таки от Веденских властей.

Воцарилось молчание.

— Отец, хоть я и молодой, но разрешите мне сказать, — подал голос Солтамурад, до сих пор молча стоявший у дверей.

— Говори.

— Кровь сына старшины я возьму на себя, — предложил юно­ша. — Пускай судят меня, пусть сошлют в Сибирь...

— Какой ты быстрый, — перебил его отец, — тебя в Сибирь, а этот в бегах. Куда же мне податься? — старик осуждающе посмотрел па младшего сына. — Ты лучше слушай, что старшие тебе ска­жут! — отрезал он.

Солтамураду почудился в голосе отца невысказанный упрек. В самом деле, ведь вся эта история началась из-за его любви к Зезаг. Потому юноша был искренне готов идти па любые жертвы, только бы не путать других в это дело. Он даже скрыл, что похити­тели Зезаг ранили его в махкетинском лесу.

Зелимхан, словно поняв состояние брата, взглянул ему з глаза и мягко улыбнулся. Казалось, эта улыбка говорила: «Не волнуйся, все обойдется хорошо».

Гушмазуко о чем-то напряженно думал. Его мохнатые брови хмурились. Сыновья почтительно ждали его слов. Наконец он за­говорил:

— Конечно, лучше всего было бы на этом кончить кровавые сче­ты. Надо, чтобы веденские начальники поняли, что мы действовали справедливо. Семья Адода первой пролила кровь и нанесла нам тяжелое оскорбление. То, что мы сделали, определено нашим древ­ним законом. Что касается помощника пристава, то он сам напал на вас... Пожалуй, я посоветуюсь по этому поводу с Веденским ка­дием.

— Отец, все, что вы сегодня скажете кадию, завтра станет из­вестно старшине, — с горькой улыбкой заметил Зелимхан. — Толь­ко в худшем для пас виде. Ведь вы же должны знать, что оба они— ягоды с одного куста — царские слуги.

— Что ты предлагаешь? — нахмурил брови отец.

— Вам, отец, и Солтамураду ничего не может грозить. В обоих случаях стрелял я. А я уйду в леса...

— Нет, — оборвал его Гушмазуко. — Все же я посоветуюсь с кадием. Он не позволит себе оглашать доверенное лично ему. Он в ответе перед Аллахом.

Наивность старого Гушмазуко, надеявшегося, что веденское на­чальство признает справедливость действий его сына и откажется от преследования его, была очевидна для Зелимхана, но он не пос­мел возражать отцу.

* * *

Начальник Веденского округа, как мы знаем, имел свои счеты с харачоевским абреком. (То, что он в свое время дал благослове­ние Чернову, Дубов отнюдь не считал делом несправедливым). Полковник не собирался оставлять Зелимхана в покое. Теперь, ког­да сын его для безопасности был отправлен в Грозный, он перешел к действиям, но действиям хитрым. Это он, Дубов, придумал ковар­ную засаду для Зелимхана, зная, что сын Гушмазуко не удержится от искушения свести кровные счеты с семьей Адода. При этом полковника не смущало, что он подводит иод удар сына харачоевско­го старшины, который дал ему солидную взятку за то, чтобы он уничтожил весь род Бахоевых.

Зелимхана, к сожалению, захватить не удалось, но начальник округа все равно получил в свои руки важный козырь. Убив сына харачоевского старшины, Зелимхан, бесспорно, совершил тяжкое преступление, и у Дубова были сейчас вполне законные основания для самого безжалостного преследования его. Сопротивление, ко­торое абрек оказал представителям закона, намеревавшимся арес­товать его, еще усугубляло его вину.

Дубов давно принял решение, и теперь у него был веский повод. Узнав, что раненый помощник пристава скончался в лазарете, пол­ковник вызвал к себе начальника крепостного гарнизона и при­казал:

— С завтрашнего дня подготовьте солдат для воинского постоя в ауле Харачой.

— Там же не у кого! Ведь в Харачое живет одна голытьба, — удивился начальник гарнизона.

— Пусть режут скот, пусть шкуру с людей снимут, а надо про­учить этих дикарей. Понятно вам? — закричал Дубов.

— Понятно, господин полковник, есть спять шкуру с этих дика­рей, — отчеканил начальник гарнизона.

4.

На следующий же день Гушмазуко отправился к кадию. Не­смотря на то, что нагрянувшие беды значительно расширили его кругозор и научили осторожности, он просто никак не связывал все­го этого с религией. Кадий был в его глазах представителем высшей правды для мусульманина.

Оба-Хаджи встретил Гушмазуко довольно радушно.

— Да благословит всевышний ваш очаг и ваше спокойствие. Как поживаете? — приветствовал старый горец святого отца.

— Благодарим Аллаха, жив и здоров. Как вы поживаете? — спросил в ответ кадий.

Дальше разговор вязался плохо. Гушмазуко не знал, с чего ему начать, а кадий ждал, что скажет ему посетитель.

— Как семья? Какие виды на урожай? — прервал наконец не­ловкое молчание кадий.

— Слава Аллаху, всходы хороши. Если дожди будут, думаю, су­меем собрать кукурузу на прокорм семьи.

— Если ниспошлет Аллах, — важно заметил кадий, молитвен­но воздев очи.

— Вот с семьей у меня, кадий, большие неполадки...

— Да, да, знаю, очень нехорошо получилось, — перебил его Оба-Хаджи.

«Наверное, уже знает об убийстве сына старшины», — подумал старик и с минуту сидел молча.

— Вот я и пришел к вам за помощью, — сказал он наконец.

— Чем только могу... Все мы во власти Аллаха, Гушмазуко.

— Знаю. Я доволен его полей, — начал старик, — но вот Эл-сановы сплои забрали пашу невесту и первыми затеяли с нами ссо­ру. Затем в драке убили нашего Ушурму. По их доносу всех нас пристав Чернов в тюрьму загнал... — Гушмазуко не смотрел на кадия.

— Все это я знаю, — махнул рукой Оба-Хаджи.

— Так вот... — старик помрачнел. — Еще двое из наших погиб­ли в тюрьме...

— Царство им небесное, — спокойно проговорил кадий и, про­шептав какую-то молитву, провозгласил: — Аминь!

— Аминь! — повторил за ним и Гушмазуко. — Да будет вами доволен Аллах, — подолжал он. — Ну вот, от всех этих притес­нений мой старший сын Зелимхан встал на путь абрека, и для него, и для нас это несчастье... — Гушмазуко низко опустил голову. — Хотелось бы покончить дело миром... Надеемся на вашу священ­ную помощь...

Об убийстве Зелимханом сына Адода старик смолчал.

— А я слыхал, что Зелимхан убил помощника пристава, да гово­рят еще, что он же покончил и с сыном Адода, — хитро сощурив глаза, как бы между прочим, сказал кадий. — Это осложняет ва­ше положение.

— Почему? — выпрямился Гушмазуко. — Наших трое погибло, а их всего двое. Помощник же пристава, по нашим законам, — не в счет. Он же казенный человек.

— В том-то и грех. Самый большой грех! Главное дело — убий­ство помощника пристава, — сказал кадий, глядя в окно.

Наступило продолжительное молчание. Старику хотелось ве­рить, что кадий поможет его семье. И все же ему казалось, что Оба-Хаджи что-то таит от него. Из головы не выходили слова сына: «Ведь они оба царские слуги».

— А что если Зелимхан явится с повинной к новому начальни­ку округа? — неожиданно произнес кадий, стараясь не смотреть на гостя. — Ведь все говорят, что господин Дубов хороший человек. Может, начальник помилует его и отпустит домой?

— Кого? — не понял Гушмазуко.

— Как кого? Зелимхана, конечно, — ответил кадий. Его паль- цы, перебиравшие четки, замедлили свои движения. Он повернулся

к старику.

Что-то в тоне святого отца насторожило Гушмазуко. Подумав немного, он спросил:

Ну, а вы, кадий, можете ручаться за это?

— За что?

— Что Зелимхана отпустят домой.

— Я только совет даю и призываю всевышнего к справедливос­ти, — ответил Оба-Хаджи.

— Ваш совет — голос божий, кадий, с чувством произнес Гуш­мазуко. — Мой сын убил царского чиновника, который приносил людям горе и беды.

— Но сын твой мог и не убивать его...

Кровь отхлынула от лица старика, но он сдержался.

— Если бы вы и другие уважаемые люди нашего парода защи­тили бедных, — сказал он спокойно, хотя в душе его заки­пал гнем.

— Терпение, Гушмазуко, терпение. Аллах всегда на стороне кротких...

— Сколько же можно терпеть?

— Столько, сколько Аллах велел... Ведь всякая власть от бога, Гушмазуко, это надо помнить, — кадий молитвенно сложил ладони и с благочестивым умилением уставился в потолок.

Гордый и справедливый характер Гушмазуко и строгое соблю­дение им горского этикета и закона предков снискали ему уваже­ние многих людей. Суровый старик не терпел лжи, от кого бы она ни исходила.

— Но разве бог не велит, чтобы с людьми обходились по-боже­ски? — спросил он вдруг у кадия.

— Да, но бог не дал всем одинаковых благ на земле, — возра­зил святоша уже с некоторым раздражением.

— Выходит, слабых можно обижать?..

— Ну, раз вы так много знаете, — перебил его кадий, — обхо­дитесь и в этом деле без меня.

Гушмазуко удивленно воззрился на кадия, словно собираясь сказать: «Вот, оказывается, ты какой!»

— Ну чего, скажите, добились вы, убив двух человек? Ради че­го пролили кровь невинных людей? — возгласил кадий.

«Невинных людей?» — возмутился Гушмазуко, но спорить не стал. И опять он вспомнил предостережения сына и понял бессмыс­ленность своего прихода в дом кадия.

В этот момент со двора донесся топот копыт и голоса. А вскоре в комнату вошел пристав Бек Сараев.

— Да будет добрым ваш вечер, отец наш, — поздоровался при­став с кадием. — Как поживаете, как здоровье?

— Здравствуйте, господин пристав, слава Аллаху, живем по его воле. Какими судьбами вы к нам?

— Да вот все дела да дела у меня в Харачое. Хотел посовето­ваться с вами... А-а, у вас, оказывается, гость, — сказал пристав, только сейчас заметивший Гушмазуко. — Я, кажется, где-то встре­чался с вами, — он всматривался в лицо старика, прикидываясь, что не знает его.

— Да, да, господин пристав, конечно, вы его видели. Это же известный Гушмазуко, отец Зелимхана, — вмешался кадий.

— Ах вот как! — еще более оживился пристав. — Здравствуй­те, будем знакомы. Что у вас нового?

— Здравствуйте, — сухо ответил Гушмазуко, — живем вашей добротой.

Сараев косо посмотрел на старика, но ничего не сказал. С ми­нуту все трое молчали.

— Кадий, — нарушил тишину Гушмазуко, — я, кажется, поряд­ком засиделся. Извините, что побеспокоил вас...

— Ничего, Гушмазуко, Аллах нам все простит...

— Значит, больше ничем не можете мне помочь? — спросил старик, вставая.

— Выходит, нет, — развел руками кадий.

— Вы о чем это? — повернулся пристав к Оба-Хаджи. — Мо­жет, я вам помешал?

— О нет, что вы! Тут Гушмазуко советовался по своему делу.

— Ну что ж, это очень хорошо. Кадия слышит Аллах, кадий пло­хо не посоветует, — пристав внушительно глянул на старика, а за­тем повернулся к кадию, словно ожидая, что тот скажет свое слово.

Гушмазуко стоял, сгорбившись, понуро опустив голову, и упор­но молчал. Вид у него был настороженный.

— Да вот я советую ему, а он не слушается...

— Какой же совет вы ему даете? — поинтересовался пристав с добродушной улыбкой.

— Чтобы Зелимхан явился к полковнику Дубову с повинной.

— Извините, кадий, но я спросил у вас, можете ли вы после этого обещать, что мой сын будет свободен. Вы мне не ответили, — старик направился к выходу.

Оба-Хаджи с приставом переглянулись.

— А почему бы пет? Полковник может помиловать его. Ведь наш новый начальник хороший человек, — промолвил Бек Сараев.

Гушмазуко заметил, как пристав подмигнул кадию, и содрог­нулся от возмущения.

— Зелимхан не придет с покаянием, — сказал он тихо, но твер­до. — Прощайте, кадий, и вы, господин пристав.

— Прощай, Гушмазуко.

— Что за люди? На что они надеются? — развел руками Бек Сараев, когда старик закрыл за собой дверь.

Кадий и пристав долго еще говорили об упрямстве «дикарей» и «с аппетитом поедали кур, приготовленных по-чеченски. Хозяйка ка­дия старательно тушила их в молоке, обильно приправив репчатым луком, душистой богородской травой и черным перцем.

Старый Гушмазуко в эту ночь встретился с Зелимханом, скры­вавшимся в лесу у Харачоя, и сказал ему:

— Сын мой, делай то, что подсказывает тебе твое сердце.

5.

Рано утром, когда харачоевцы собирались на полевые работы, их неожиданно собрали на площади, где уже стоял взвод солдат. Люди шли в одиночку и толпами, приглушенным говором заполняя тесную площадку перед старинной мечетью аула. Время тянулось медленно для притиших в ожидании собравшихся. И вдруг тиши­ну нарушила тревожная дробь военного барабана. Она продолжа­лась несколько минут, то ослабевая, то усиливаясь. Ряды солдат в тяжелых сапогах, сверкая па солнце стальными штыками, засты­ли, словно в ожидании какого-то приказа.

Убедившись, что барабанный бой ошеломил харачоевцев, офи­цер поднял руку и замер, скосив глаза на дом старшины. Когда оттуда вышел полковник, прозвучала команда:

— Смирно! Равнение направо!

Дубов, небрежно махнув рукой, крикнул:

— Вольно!

Вслед за полковником из дома вышли важные люди: началь­ник веденского гарнизона, Оба-Хаджи и Адод Элсанов. Старши­на, здороваясь с офицерами, приветствовал их улыбкой как давних друзей, хотя иных из них видел сегодня впервые. Кадий здоровался сдержанно, коротким поклоном, подчеркивая этим свою близость к Аллаху и бесконечное расстояние, отделяющее его от людей мир­ских.

Гушмазуко стоял молча позади толпы, среди крестьян, доволь­ный тем, что нет сегодня в ауле Зелимхана. Неожиданно старик протиснулся вперед и, смущенно улыбаясь, попытался разговорить­ся с молодым офицером.

— Господин офицер, теперь зачем ваш пришел к нам? — спро­сил он на ломаном русском языке.

— Я не знаю. А вам зачем это? — ответил молодой человек, не глядя в его сторону.

— А я знал вас. Вы нас тюрьма вели.

Поручик Грибов обернулся к старику и, пытаясь что-то вспом­нить, спросил:

— Узнал, говоришь?

— Да, вы хорош человек, — сказал Гушмазуко, широко улыб­нувшись.

В этот момент, волоча длинные ноги, рядом с ними появился Од­ноглазый, которому до всего было дело. Он кружил здесь в своей неизменной рыжей папахе, вроде и сам не зная для чего, щурил на солнце охмелевший единственный глаз и глупо улыбался, всяче­ски стараясь привлечь к себе внимание начальства.

— Смотри-ка, наш Гушмазуко знакомого нашел, — заметил Одноглазый, заискивающе глядя на поручика.

— Уходи отсюда, подонок, — сквозь зубы процедил поручик.

Гушмазуко с немым укором посмотрел па Одноглазого и, сплю­нув в его сторону, прекратил разговор.

Так никто и не сказал старику, зачем пришли в аул солдаты, по сердце его щемило от тяжелых предчувствии. Он оглянулся на сво­их соседей, стоявших молча, и ему показалось, что и в их сердцах, поселилась тревога; их взоры полны были тем же мучительным бес­покойством и страхом, что и у него.

Да, сегодня многие харачоевцы были угрюмы. Но держались они с достоинством.

Полковник со своей свитой подошел к толпе, оглядел ее высоко­мерно и начал громко, угрожающе:

— Люди Харачоя! Я собрал вас сегодня для последнего преду­преждения. Некоторые жители вашего аула — преступники и раз­бойники! Они совершают грабежи и насилия, лишают покоя мир­ных граждан края. Из-за них с сегодняшнего дня я вынужден дер­жать здесь воинское подразделение. И если вы не будете оказывать активную помощь нашим солдатам в борьбе с абреками, я вынуж­ден буду принять еще более жестокие меры против вас.

В ответ раздались покашливания, недовольные голоса. Гушма­зуко вздрогнул. Он узнал голос Зелимхана и обернулся. Сын стоял в задних рядах, одетый в латаный крестьянский бешмет, в надви­нутой на лоб папахе черного каракуля. Гушмазуко поймал на себе быстрый взгляд Зелимхана, казалось, предупреждающий его: «Молчи, не будь безрассудным, ничего не говори и не поднимай руку. Пусть говорит полковник. Пока это — его час».

Старый Гушмазуко ждал, что сейчас выйдет из толпы кто-ни­будь из уважаемых аульчан и выкрикнет проклятие тому, кто со­брался карать невинных женщин и детей. Но этого не произошло. Люди молчали. Вдруг кто-то из стариков нерешительно про­изнес:

— Мы слабые, беззащитные люди, повинуемся вашей воле... Быть может, многие думали иначе, но и те кивали молча голо­вами.

Гушмазуко, забыв осторожность, уже хотел было высказать свое возмущение таким оборотом дела, но какой-то молодой чече­нец, стоявший позади него, дернул его за рукав и тихо за­шептал:

— Старик, не сходи с ума! Нас всех из-за тебя могут перебить.

— ...Вы думаете, что я намерен и дальше терпеть ваши прес­тупления! — прохаживаясь вдоль толпы, продолжал между тем полковник. — Любого, кто посмеет ослушаться воли старшины, я в бараний рог скручу!

Гушмазуко еще раз огляделся вокруг. Люди на площади сми­ренно склонили головы. Забыты были и гордость и честь горцев...

«Отцы и деды их, чтобы сохранить свое достоинство, отвергли даже посланника самого Аллаха — имама Шамиля, — подумал Гушмазуко, — неужели никто не заткнет землей рот этому жесто­кому прислужнику белого царя? Что же тут происходит? Куда де- валось чеченское мужество?..»

— Вы еще и не то увидите, — сказал ему тот же юноша, заме­тив недоумевающий взгляд Гушмазуко.

Старик не ответил ему. Только еще раз зло вгляделся в окру­жающие его лица, надеясь заметить хотя бы раненую гордость во взглядах своих односельчан. Но они стояли по-прежнему с опущен­ными головами, избегая смотреть друг другу в глаза.

— Эти солдаты будут жить у вас, — раздавался над площадью голос Дубова. — И вы обязаны уступить им лучшие комнаты, класть их в чистые постели, резать для них кур, баранов и другой скот... Вы будете исполнять все их желания, а им я даю право де­лать с вами все, что им вздумается...

Вдруг в первом ряду толпы, словно из-под земли, возник Зелим­хан. Даже отец не сразу понял, что это он. Люди оцепенели. Всеми сразу овладело предчувствие, что сейчас произойдет что-то, неве­роятное.

Зелимхан остановился перед онемевшим полковником, будто со­бираясь сообщить ему важную весть.

«Вы будете исполнять все их желания... Резать для них кур, ба­ранов и другой скот...» — все еще звучали в ушах у всех последние слова полковника, когда Зелимхан поднял сверкнувший на солнце револьвер.

Раздался выстрел...

Голова полковника внезапно упала на грудь, из раны на лбу хлестнула кровь. Несколько мгновений он еще стоял перед замер­шей толпой, потом медленно осел на землю, цепляясь руками за плечи адъютанта и подскочившего старшины.

Зелимхан исчез так же внезапно,"как и появился. И только тог­да солдаты пришли в себя, зашумели и, взяв винтовки наперевес, стали теснить толпу.

Но тут произошло нечто совсем дикое. Вместо того чтобы ки­нуться вслед за убийцей и попытаться схватить его, начальник Ве­денского гарнизона, прибывший вместе с Дубовым, набросился на страшину с грубой бранью.

— Что стоишь, болван! — орал он. — Прикажи им немед­ленно поймать этого подлеца! — и тыкал плетью в сторону крестьян.

Адод стоял перед офицерами растерянный и глупо моргал ред­кими ресницами. Потом, словно очнувшись от оцепенения, он округ­лил глаза и яростно закричал на толпу:

— Держите его! Если он уйдет, вам не будет пощады!

Толпа загалдела, задвигалась, но солдаты держали крестьян в плотном кольце.

Воспользовавшись суматохой, вслед за Зелимханом покинули Харачой все его родственники во главе с Гушмазуко. Бици и Зеааг с детьми, спустившись вдоль реки Хулхулау, тоже скрылись в Дышни-Веденском лесу.

6.

Оставив в Харачое взвод солдат под командой поручика Грибо­ва, начальник веденского гарнизона забрал с собой труп полковни­ка Дубова и вернулся в крепость. На следующий день в аул при­был пристав — капитан Бек Сараев. Он клятвенно заверил на­чальника Терской области, что живым или мертвым добудет этого «важного государственного преступника Зелимхана».

Для поимки харачоевского абрека был сформирован специаль­ный отряд из солдат и нескольких добровольцев, в основном из бо­гатых чеченских семей. Этот отряд некоторое время буквально сви­репствовал в долине реки Хулхулау.

Ворвавшись в Харачой, всадники прежде всего подожгли дома родственников Зелимхана. Особенно усердствовали при этом Адод Элсанов и сын махкетинского старшины Успа. В гудении пламени, грохоте падающих балок, блеянии овец и причитании женщин без конца можно было слышать свирепые приказания:

— Арестовать!..

— Сжечь дом!..

— Имущество и скот отправить в Ведено!..

— Надо бы поосторожнее, господин капитан, так ведь могут пострадать совсем невинные люди, никакого отношения не имею­щие к Зелимхану, — пытался урезонить пристава поручик Гри­бов.

— Эх! Мало, видно, вам досталось, господин поручик, от пол­ковника Дубова, царствие ему небесное! — осклабился Бек Сара­ев. — Прав был покойник: учить вас солдатской службе на Кавка­зе нужно!

— Извините, господин капитан, но я просто хотел обратить ва­ше внимание на то, что карательные операции такого масштаба можно проводить лишь с согласия наместника или начальника об­ласти.

— Согласие? Оно у меня есть. Но не стану же я беспокоить ге­нерала, спрашивая разрешения поджечь тот или иной дом!

— Все же полагаю, что мы должны уважать законы!

— Не ваше дело учить меня! — взревел пристав. — Идите луч­ше помогите старшине Адоду, — и лицо его исказилось от злобы.

Грибов ушел, а Сараев в сопровождении своих головорезов про­должал обыскивать крестьянские дома, хотя и без того было ясно, что Зелимхана там нет. Выглядело это так: каратели, как звери, врывались в дом, выгоняли из него, словно овец, стариков, женщин, больных — всех, кто там находился, и начинался обыкновен­ный грабеж.

— Эх! Право, жалко, что Зелимхан вместо полковника Дубова не прикончил этого разбойника Сараева, — вполголоса перегова­ривались крестьяне.

Покончив с харачоевцами, Бек Сараев со своим отрядом напра­вился в окрестные хутора, и оттуда еще несколько дней слышалась ружейная трескотня н вопли людей.

— Скрылся, подлец! Но ничего, все равно найдем этого труса,— досадливо говорил Адод Элсанов, обращаясь к Успе.

— Никуда теперь Зелимхан от нас не денется. Конечно, най­дем, — уверял его тот.

Не обнаружив след абрека и на хуторах, Сараев взялся за местные леса. Однако глубоко в чащу он проникать не решался, ведя поиски в основном вдоль дорог. Так каратели набрели на дом лесничего.

Пожилой лесничий был человеком вполне лояльным по отноше­нию к властям и строго следил за тем, чтобы во вверенных ему ле­сах неукоснительно выполнялись все, даже несправедливые за­преты, изданные начальством. Живя в глуши, он тем не менее слы­шал кое-что о подвигах знаменитого харачоевского абрека и сей­час б разговоре с приставом вспомнил даже, что один раз разгова­ривал с человеком, назвавшимся Зелимханом. Видел ли он его с тех пор? Нет, ни разу. Но совсем недавно ему повстречались в лесу две женщины, нагруженные скарбом, в сопровождении детей.

Отправив нескольких солдат в том направлении, куда, по сло­вам лесничего, пошли женщины, Бек Сараев вошел в дом. Там хло­потала по хозяйству молодая красивая девушка— дочь лесника. Перепуганная неожиданным нашествием солдатни, она робко пред­ложила приставу присесть, а сама скромно направилась к выходу. Но на Сараева, н без того пьяного, встреча с девушкой подейство­вала как последняя, уже лишняя чарка. Пристав стал удерживать скромницу, попытался разговориться с ней, глядя своими похотли­выми, красными от вина глазами в ее перепуганные, большие и черные. Та на вопросы его отвечала сухо, стараясь держаться по­дальше от непрошеного гостя. Но Бек Сараев неожиданно схватил ее за руку и резко притянул к себе. Ударив пьяного насильника по лицу, девушка толкнула его в грудь и стремглав выбежала из дому.

Оскорбленный ее дерзостью, пристав бросился за ней. Отец схватил топор и встал на защиту дочери, но Сараев тут же при­стрелил его.

— Этот человек признался, что разговаривал с Зелимханом. Он его важный сообщик! — заявил он солдатам, пряча в кобуру дымя­щийся револьвер.

В это время где-то в горах прокатился гром, слабо сверкнула молния, резкий порыв ветра пробежал по верхушкам деревьев. Со­биралась гроза, и сараевцы уехали, оставив плачущую девушку у тела убитого отца.

* * *

После бесчинств карателей Харачой остался почти без мужчин. Улицы аула будто вымерли. Лишь изредка по пустынному переулку проковыляет дряхлый старик, промелькнет тенью женщина да про­бежит, высунув язык, голодная собака.

Узнав о беде аула, Зелимхан ходил, как больной, Обидно было за людей, подвергшихся преследованиям лишь за то, что они в ду­ше сочувствуют ему или состоят с ним в дальнем родстве. Но по­страдали и те, кто вообще не имел к нему отношения. Зелимхан даже решил было отдаться в руки властям, чтобы прекратить эти издевательства над мирными людьми, но, вспомнив печальный опыт предшественников, понял, что так не поправить ничего...

Возвратившись в крепость, Бек Сараев составил на имя началь­ника Терской области донесение о происшедших в округе событиях, украсив свое писание кичливым бахвальством; он, мол, собствен­ной рукой убил главного сподвижника разбойника Зелимхана Гушмазукаева, а многих взял под стражу. Свое донесение пристав от­правил с нарочным во Владикавказ.

Арестованные Сараевым харачоевские старики, женщины и де­ти из-за нехватки мест в крепостной тюрьме содержались в конюш­не. Тяжелый, сырой воздух и грязь делали жизнь этих людей невы­носимой. Матери просили воды хотя бы для детей, но в ответ разда­вались лишь угрозы и ругань.

В этих условиях люди находились до прибытия в Ведено нового начальника округа — полковника Гулаева Тархана Тудоевича. Объявив себя «народолюбцем», Гулаев освободил узников. Исто­щенные голодом старики, больные женщины и дети вернулись в разоренный аул лишь через месяц.

Вскоре после этого в Харачое появились и многие беженцы, в том числе и родственники Бахоевых. Пристав распорядился было арестовать их, но полковник Гулаев сказал:

— Оставьте их в покое, ведь это же приманка для Зелимхана.

— Это мудро! Очень мудро, ваше высокоблагородие, — сказал Сараев, хитро глядя в глаза своему новому начальнику.

— То-то, — ответил полковник, — век учись и все же дураком помрешь!

Гулаев встал, прошелся по кабинету, открыл окно и вновь вер­нулся на свое место. Бек Сараев, довольный взаимопониманием, установившимся с начальством, следил за каждым движением Гу­лаева.

— Что-нибудь еще есть? — спросил полковник.

— Есть, Тархан Тудоевич, — с готовностью отвечал пристав. — Наш лазутчик сообщает, что сегодня ночью Зелимхан появлялся в ауле Харачой и расспрашивал, где в крепости Ведено вы размес­тились.

— Зачем же это ему понадобился мой адрес? — иронически осведомился начальник округа.

— Заявил, что хочет написать вам письмо. Но я так думаю: не замыслил ли он против вас какое-нибудь злодейство?

Гулаев пожал плечами.

— Ладно, — сказал он, — главное, пусть Зелимхан думает, что мы им мало интересуемся. И никого из Бахоевых пи в коем случае не трогайте. Даже относитесь к ним подчеркнуто дружелюбно. По­нятно?

— Понятно, ваше высокоблагородие.

Изучая обстановку, полковник выслушивал всех, но сам гово­рил мало, больше доносил начальнику области, рисуя всех веденцев подлецами и разбойниками.

Узнав о миролюбивых действиях Гулаева, Зелимхан пытался уговорить отца и брата вернуться в аул. Посылал он людей и к на­чальнику округа, чтобы они объяснили ему, что ни Гушмазуко, ни Солтамурад не принимали никакого участия в его преступлениях. Что же касается его самого, то он твердо знал: для него надолго разрушен мост к родному аулу и очагу.

7.

Гушмазуко с Солтамурадом, тремя женщинами и детьми верну­лись в родной аул. Харачой лежал среди гор, казалось, забытый бо­гом. После захода солнца, когда на аул опускалась ночь, наступа­ла такая тишина, что с другого конца долины за многие километры слышен был лай из соседнего аула и печальное уханье сов в буко­вых рощах. И все же все эти годы харачоевцы жили в постоянной тревоге. Непосильные налоги и частые аресты издергали всех. Сти­хийные сходки, возникавшие по пятницам на площади перед ме­четью, бывали порою шумными, но люди расходились, как правило, ничего не придумав. За последнее время харачоевцы научились молчать, убедившись, что шумные разговоры часто приводят к беде.

Гнев Гушмазуко на односельчан немного поутих. Да и за что ему осуждать их? Всевластие начальства обрекло их на безволие. Трусость людей, которые, по сути, ничего не могли решать, была обратной стороной подлости тех, кто все мог потому, что торговал не только совестью, но телами своих дочерей, даже жен.

В далекой юности Гушмазуко знал Харачой, насколько он пом­нил, совсем другим: иными были люди, иными и сходки. Конечно, и тогда были подлецы, вроде старшины Адода, и трусливые веденские купцы, заигрывающие с крепостным начальством. Но тогда они бы и рта не посмели раскрыть. А вот теперь возглавляли всякое обсуж­дение один они, собственно, и говорили, и решали, и калечили лю­дей, лишая их последнего мужества.

В былые времена па сходе общины можно было услышать мудрый спор или притчу. Теперь у харачоевцев остались лишь похожие на скелеты тела, а души их мертвы и запроданы страху. И потому нынешние сходки в Харачое — безвольная толпа, выслушивающая все очередные приказы пристава, оглашаемые его верным слугой — старшиной, и не способная возразить ничему.

С этими мыслями старик сидел подле сарая и ладил соху для завтрашней пахоты. А неподалеку от него Солтамурад чинил дышло для упряжки быков. За этим занятием застал их Зелимхан, неза­метно пробравшийся в сад родного дома.

«Они не знают еще о грозящей беде, — подумал абрек, издали наблюдая этих бесконечно близких ему людей, — хлопочут себе спокойно и не помышляют, что не сегодня — завтра возьмут их да отправят в Сибирь только за то, что никто до сих пор не выдал ме­ня... Что сказать им? Что предложить? Пойти к начальнику округа и просить о пощаде? Но ведь не станет же полковник слушать отца абрека или его брата, не тронут его их слезы. Да и старик не пой­дет к нему, нет! Он скорее в Сибирь пойдет, а унижаться перед цар­скими чиновниками не будет... Пойду-ка я к начальнику сам, — продолжал размышлять Зелимхан, — может, договорюсь с ним... А если нет? Пусть пеняет тогда на себя и не ждет от меня пощады».

Но напрасно думал Зелимхан, что Гушмазуко не ведает о пла­нах генерала Михеева. До старика уже дошла весть о намерении начальника Терской области переселить близкие абреку семьи ха­рачоевцев в холодные края России, обрекая их на вымирание. По­тому и сидел Гушмазуко такой мрачный, а в его окруженных мор­щинами глазах таилась печаль. И он, Гушмазуко, с суровым одоб­рением встречавший до сих пор смелые, но справедливые действия старшего сына, заслышав о Сибири, впервые подумал: «Может быть, предложить Зелимхану сдаться властям, чтобы из-за него не лились слезы невинных людей?».

Гушмазуко прекрасно понимал, что их вернули в аул лишь как приманку для Зелимхана. Понимая это, старик всегда держал ухо востро, все помыслы его были направлены на одно: как выйти по­бедителем в этом поединке хитрости и ловкости, какими путями перехитрить старшину Адода и полковника? Но теперь, как никог­да, становилось ясно, что самая серьезная опасность нависла не только над Зелимханом и его семьей.

На ум старику приходило лишь одно: уехать подальше отсюда, в Иран или Турцию. Об этом он и сказал старшему сыну.

— В Турцию? — удивился Зелимхан. — Расстаться с родиной? Ни за что!

— Ну а что же делать? Другого выхода ведь нет, — сказал отец, и в его голосе прозвучала растерянность. — Из-за нас терзают весь аул. Собираются кое-кого из близких нам, а пас тем более сослать в Сибирь.

«Он и об этом знает», — подумал Зелимхан, а вслух сказал:

— Не знаю, как и быть. Я готов уйти хоть на край света, лишь бы из-за меня людям не чинили беды... И если бы я не боялся бо­га... — он не договорил.

— И что бы ты сделал тогда? — спросил отец.

— Я покончил бы с собой.

— Как тебе не стыдно? — грозно крикнул Гушмазуко — Это не похоже на тебя. Не этому учил меня, а потом тебя Бахо. Помнишь, он говорил: «Нельзя покорно сдаваться злым людям. Настоящий мужчина убивает того, кто мешает людям жить».

— Довольно убивать, Гуша, довольно! — вырвалось у Зелим­хана, и в голосе его прозвучала нотка отвращения.

— Погоди, — остановил его Гушмазуко, — дай досказать.

Временами Зелимханом овладевало чувство такого беспросвет­ного мрака, что он оказывался недоступен для какого-либо здраво­го суждения, а потому Гушмазуко, всматриваясь в лицо сына, не­которое время сидел, не произнося ни звука.

Молчал и Солтамурад, но переживал он больше всех.

— В Турцию нужно уехать только на время, — нарушил нако­нец тишину старик, переводя взгляд с одного сына на другого. Оба сидели, опустив глаза и сжав губы. — Только на время, пока здесь нас не забудут. А там можно и вернуться...

— Если на время, то лучше уж поеду я один, — произнес Зелим­хан. — Не будет меня, перестанут тревожить вас.

— Возможно, — задумался старик, — но и одному тебе для та­кой поездки нужны деньги...

— Деньги?

— Да, деньги, Зелимхан. Турция — чужая страна, там нас ни­кто не ждет. Нужны деньги.

— Проклятые деньги... Где же их взять? — спросил Зелимхан, ни к кому не обращаясь.

— У богатых, — ответил отец. — Надо взять в плен богатого человека и получить за него выкуп.

— А где такой богатый, который готов открыть нам свои сундуки?

— Есть за Тереком овцевод Месяцев. Говорят, у него сундуки ломятся от золота.

— Кто это говорит?

— Наши овцеводы знают...

— Идти за Терек — дело нелегкое. Нужны верные люди, — хмуро отозвался Зелимхан.

— А я? А Солтамурад? — гордо поднял голову Гушмазуко и с вызовом посмотрел на сына.

— Двое-трое — это мало, — задумчиво произнес Зелимхан и добавил: — Притом, отец, я не хочу путать вас в эту историю.

— В какую историю?

— Да вообще в эти дела. Пора бы вам сидеть дома и молить­ся богу...

Гушмазуко вскочил, полный ярости.

— Молчать! — крикнул он на сына и оглядел стены комнаты, как бы призывая их в свидетели нанесенной ему обиды. Потом, по­вернувшись к Зелимхану, грозно добавил: — С каких это пор ще­нята смеют учить волка?

Вот так же вчера старик столкнулся и с Солтамурадом. Тот почувствовал себя в положении провинившегося мальчика, кото­рому жестоко досталось от взрослых.

Зелимхан молчал, не смея возразить отцу, переживавшему жес­токую обиду. Так оно и шло вот уже много лет: вспыльчивый ста­рик требовал немедленной расправы с каждым, кто смел поднять палец против членов его семьи. Наедине со своими мыслями, в спо­койную минуту, он искал выхода, думал о том, как вырваться из кровавой распри, но каждая новая обида вызывала у него неудер­жимый гнев, он взывал к чести Зелимхана, и тот, полный рыцар­ских представлений своих гордых предков, шел на очередной жесто­кий подвиг.

Не взглянув па сыновей, Гушмазуко молча вышел из комнаты и ушел в сад.

— Видишь, какой он у нас, — сказал Солтамурад, обращаясь к брату, — вот и вчера так было... Желая уберечь его, говорю, что­бы все скандалы он оставил нам, а он так рассвирепел, что чуть не побил меня.

— Ничего, успокоится, — ответил Зелимхан. — Ведь это понят­но, он — глава семьи.

Вошла Бици. Из медного кувшина она налила в чугунный кумган воды и поставила его на печку, затем подхватила с пола боль­шое деревянное блюдо с мукой и вынесла его в другую комнату. Вскоре она вернулась, взяла большой кусок жесткой копченой ба­ранины, растянутый на палках и подвешенный к потолку над печ­кой, бросила его целиком в котел и, долив воды, поставила котел на плиту. Она только что пришла от свох родителей, где ей приш­лось выслушать много советов и упреков. Все, что говорили ей там, было правдой: да, ей тяжело, путь, на который встал Зелимхан, не сулит ничего хорошего; да, он несет ей и семье только разорение и смерть. Ей нет еще и тридцати лет, а она уже выглядит старухой — поседела, на лбу и под глазами пролегли морщины. Она вконец из­велась в этих мытарствах, больна, часто хватается за сердце, по­кашливает. Но ей некогда думать о своем сердце. В нем един­ственная цель — обеспечить, насколько это возможно, покой и уют для Зелимхана. И она умудрялась добиваться этого своим невоз­мутимым спокойствием, способностью ни словом не обмолвиться о невосполнимых нуждах семьи. И, может быть, только эта сосредо­точенная твердость Бици, ее неизменная вера в то, что ее муж еще вернется к мирной жизни, облегчали тягостное настроение Зелим­хана.

— Зачем ушел Гуша? — спросила она. — Я ведь готовлю вкус­ный ужин для вас.

— Ты ведь знаешь его, — отозвался Солтамурад. — Если ом рассердится, разве удержишь его?

— Вам не следовало бы перечить ему, — мягко сказала Бици, обращаясь больше к Зелимхану. — Он же ведь ваш отец.

Зелимхан не ответил, по подумал: «Вот именно. Стараясь не возражать ему, я делаю немало такого, что не следовало бы...»

8.

Утро. На вершине Харачоевской горы, будто упирающейся в го­лубой свод небес, появились облака, постепенно светлея и обретай форму легчайших клубов пара. По местному поверью, это означает, что день будет хорошим, ясным. Он будет согрет нежным прикос­новением солнечных лучей и напоен благоуханием горного возду­ха. Но погода уже мало интересует харачоевцев, для них давно нет и не может быть ясного дня. Долина реки Хулхулау, некогда по­крытая зелеными рощами, богатыми фруктовыми садами, застроен­ная каменными домами с плоскими крышами, теперь оскудела, словно после вражеского нашествия. И без того постоянно, веками раздираемая жестокими распрями аульчан из-за каждого клочка пахотной земли или из-за красивых невест, она изо дня в день под­вергалась теперь надругательствам бездушных чиновников и сол­датни, зачастивших сюда из-за абрека Зелимхана Гушмазукаева, хотя он — виновник всех этих бед — давно уже здесь и не живет.

Полковник Гулаев и специальный следователь производили до­знания, составляли срочные донесения начальнику Терской обла­сти генералу Михееву. Обстоятельствами убийства полковника Дубова интересовался в Тифлисе сам наместник Кавказа. Интересо­вались этим дерзким делом и в Петербурге.

Одно предписание следовало за другим. Все они сводились к самому категорическому: «Изловить важного государственного преступника — Зелимхана Гушмазукаева и доложить об испол­нении».

Полковник Гулаев, сам выходец из горцев, хорошо зная нравы и обычаи горцев, говорил хрипловато-гортанным басом:

— Зелимхан не мог уйти далеко. Он здесь.

— Где же, ваше высокоблагородие, вы считаете вероятнее все­го найти этого разбойника? — допытывался уже известный нам командир карательного отряда по борьбе с Зелимханом капитан Бек Сараев. — Ведь вы, Тархан Тудоевич, великий знаток психо­логии этих людей!

— Вот здесь, у своих, надобно искать его, — ударял Гулаев тя­желым кулаком но карте в том месте, где берет начало Хулхулау. Удар этот ко всему должен был означать еще и твердость характе­ра начальника Веденского округа.

И «важного государственного преступника» искали все в тех же мирных домах крестьян Харачоя и окрестных аулах. Применялись и психологические методы. Бек Сараев слал письма к Зелимхану, называя его трусом и подлецом. Зва.ч абрека на поединок, задевая мужское самолюбие храброго харачоевца, однако сам на такой поединок не являлся, посылал вместо этого отряд солдат. Всему предпочитая самолично обследовать сельские базары, он обыски­вал беззащитных женщин и убивал мирных крестьян за малейшее сопротивление. А чиновники крепости, пуще огня опасаясь встре­чи с абреком, во всем обвиняли харачоевцев. Именно здесь в по­темках харачоевских лесов, чудился им обезглавленный труп «ге­роического» пристава, павшего от острого кинжала Зелимхана.

Втайне вынашивая план переселения в Сибирь родных и близ­ких Зелимхана, начальник округа приказал держать под неусып­ным наблюдением всех харачоевцев, мало-мальски подозрительных по возможным связям с неуловимым абреком.

Беку Сараеву и его ищейкам снова нашлось много работы: сут­ками, не зная устали, разъезжали они по Харачою и окрестным се­лам, по любому неосторожному слову бросались искать след чело­века, который все больше обретал облик народного героя в устах местных крестьян.

Зелимхан по примеру своих предшественников — знаменитей­ших абреков Бей-Булата и Астемира — знал, что его будут искать в домах близких ему односельчан. А потому, чтобы не причинять людям неприятностей, он ушел далеко в горы. Здесь, в горах, в маленькой халупе пастуха Зоки абрек нашел надежный приют. Пастухи радушно встретили Зелимхана, тронутые его смелостью, называли его «своим заступником» и готовы были делиться с ним всем, что имеют сами.

Зелимхан запросто сиживал у пастушеского костра, присталь­но всматриваясь в своих новых друзей, внимательно выслушивая их рассказы, благодарил их за гостеприимство и они гордились его уважением. Много ли надо горцу-пастуху, чтобы покорить его душу — просто дать почувствовать, что в нем видят человека.

Время от времени кто-нибудь из пастухов брал в руки дечиг-пондар и пел о трагедии юноши, восставшего против власть иму­щих из-за любви к свободе.

Бурей этого несправедливого века
Отравленные — мы поднялись,
И светлая дума и нас, не желая сдаваться,
Восстала против тюрем и цепей...

Пастухи пели Зелимхану песни и спрашивали его:

— А скоро ли придет такое время, Зелимхан, что и мы будем свободны?

— Придет! — уверял их абрек. — Обязательно придет такое время. Но для этого надо одного за другим убирать чиновников царя.

— Эх, Зелимхан, уже много раз люди пробовали так делать! — вздохнул старый пастух. — Одного убьешь, а царь находит дру­гого, и злее, и хитрее первого.

— Надо убивать особенно вредных, — важно пояснил Зелим­хан.

— А белый царь найдет еще вреднее.

— Все не захотят умирать, — сказал абрек и вдруг вспомнил свои давние споры в тюрьме с двумя русскими революционерами. Ведь он произнес тогда именно эту фразу. Зелимхану почему-то стало грустно, и он запел свою песню:

Холодна ты, о смерть, даже смерть храбреца,
Но я был властелином твоим до конца...

Он вдруг перестал петь и, не обращаясь ни к кому, сказал:

— Белый царь обижает всех, кроме богатых. Я был в Сибири и видел там много русских. Их всех сослал туда белый царь. Эти русские люди говорили мне, — продолжал абрек, — что царь пло­хой человек, что надо убрать его.

— Это так говорили русские? — удивился Зока.

— Да, русские, — ответил Зелимхан. — В Сибири много не­довольных на царя.

— Как же это так? Своих... русских? — покачал старик голо­вой. Но подумал немного и добавил: — Хотя какие они ему «свои». Наверно, такие же, как мы для Бека Сараева.

— Верно говоришь, Зока, — согласились пастухи. — Как го­ворят в народе: бедный богатому не брат.

Эти суровые и простодушные люди в каждый приезд Зелимха­на на их стойбище резали для него лучшего барана и готовы были до утра слушать слова героя, вздыхая, как дети, и прося взять их в абреки.

— Собери нас, Зелимхан, мы все пойдем с тобой против этих злодеев, — говорил ему старый Зока.

А Зелимхан впервые начинал задумываться о том, что против зла можно бороться только всем миром. Что ждет его сейчас впереди? Лишь героическая смерть. Он мучительно ощутил, что меж­ду ним и миром разверзлась глубокая пропасть, через которую ему одному никогда не удастся перекинуть мост.

— Обязательно соберу вас всех, только надо приготовиться, выбрать время, — отговаривался абрек, смутно понимая, что имен­но в этом, быть может, и заключается суть борьбы с царскими чи­новниками.

— Давно уже пришло время, Зелимхан, давно, — уверяли его пастухи. — Мы уже устали ждать.

В маленькой хижине пастуха обходились без лампы. Но при ярком пламени костра лица собравшихся были хорошо видны, и в глазах старого Зоки можно было прочитать все, что происходило в душах этих людей. В них пробуждалась надежда, что именно этот человек скоро соберет вокруг себя братьев по оружию и поведет их бороться за свободу. Поэтому они передавали из уст в уста слова своего гостя. Так росла молва о непобедимом абреке — за­ступнике обездоленных. А сам Зелимхан, понимая, что он отстаи­вает правое дело, черпал силы в этой вере народной, все яснее со­знавая свой путь — путь бесстрашной борьбы и неминуемой ги­бели.

— Зока, — обратился однажды харачоевец к старому пасту­ху, — я хочу отныне поселиться с вами и жить с вами одним хо­зяйством.

— Ну что же, — улыбнулся старик, доставая из нагрудного кар­мана бешмета свои четки, — мы с радостью принимаем тебя.

— Знаю. Возьми вот эти деньги и купи мне двух овец и барана. Пусть они пасутся в вашей отаре. Я в долгу не останусь, буду ча­банить с вами наравне.

— Что ты, Зелимхан, — обиделся пастух, — все наши овцы — твои овцы, можешь распоряжаться ими, как тебе угодно.

— Спасибо, Зока, но я хочу иметь свое, нажитое своим трудом, а потому прошу, возьми это, — и он настойчиво протянул своему новому другу горсть серебра.

— Ну что ж, — сказал старик, принимая деньги, — так и быть, купим то, что ты хочешь, но одну овцу, самую лучшую, я дарю тебе из своей отары.

— Зачем? Не надо, Зока, ты и так трудно живешь.

— Нет, Зелимхан, это мое желание, — заявил старик. — Ты уважь его! Пусть моя овца будет у тебя, а не на столе у старшины или прист